— Вы ведь не просто так здесь сидите, Вешнякова, — сказал Ярослав негромко. — Ветлугин вас запер, это весь курс знает. Вы что-то ищете.
Я посмотрела на него: прямые плечи, внимательные серые глаза, руки на столе, сжатые в кулаки. И решила рискнуть, хотя и не до конца.
Я рассказала ему о деле: о двух печатях, о трещине через букву «П», о журнале и записи Кукшина без послухов, о плаще с синей заплатой и пятне сургуча на подоле. О Ветлугине, жале и кабале я не сказала ни слова: для него это было бы слишком опасно.
Он слушал не перебивая, и лицо его становилось всё серьёзнее.
— Значит, свидетельница видела плащ, а вас она не видела, — сказал он, когда я закончила.
— Видела плащ и поверила, что это я, как Ерёма поверил, что монета в правой руке.
— И камень промолчал.
— Промолчал, потому что она не лгала, а ошибалась.
Ярослав долго молчал, потом сказал:
— Вы знаете, кто свидетельница.
— Знаю. Святослав проговорился во дворе, после поля.
Ярослав на мгновение закрыл глаза.
— Милослава, — тихо сказал он.
Я кивнула. Он встал, прошёлся между полками, вернулся и снова сел. Ему было трудно, я видела, как он собирает слова, медленно и тщательно, как тогда на мосту.
— Вы знаете, — сказал он наконец, — что нас с ней сговорили с детства?
— Любава рассказывала.
— Отцы решили, когда ей было три, а мне пять: Белозёрские и Горчаковы, хранители камня и царские конюшие, самая выгодная свадьба в Престол-граде. — Он невесело усмехнулся. — Мы выросли вместе, каждое лето в Красном селе, учились ездить верхом, ссорились и мирились. Она мне как сестра, Вешнякова, и я её очень уважаю: она честная и гордая, и умнее Святослава в десять раз.
Он помолчал.
— Но я её не люблю, и она меня не любит. Мы это оба знаем и даже говорили об этом однажды, прошлым летом. Она сказала: Ярь, мы с тобой будем хорошей парой, как два коня в одной упряжке, ровно потянем, а больше ничего и не надо.
Он посмотрел на меня.
— Зачем я вам это рассказываю, Вешнякова?
— Не знаю, Белозёрский, — честно сказала я. — Зачем?
Он смотрел на меня ещё секунду, потом отвёл взгляд, и скулы у него порозовели.
Ну вот, Ланская, подумала я, допрыгалась. Сердце Агнии стучало так, что, кажется, было слышно в дальнем конце подклета, где Остожин нарочито громко звенел ключами. Восемьдесят лет, строго напомнила я себе, муж, дочь, внук и сорок лет на судейском месте. Ты видела всё, и от взгляда двадцатилетнего мальчишки ты не краснела никогда, даже в двадцать.
Щёки Агнии горели.
— Если Милослава честная, — сказала я как можно ровнее, — она сама захочет узнать правду. Мне нужно поговорить с ней наедине, а не на совете при всех, чтобы она поняла, что видела.