Ярослав тут же стал серьёзным, будто с облегчением ухватился за дело.
— Она не станет с вами говорить. Святослав ей все уши прожужжал, что вы ведьма, а отец запретил ей к вам подходить. Я слышал, он приезжал в Академию к Ветлугину и долго с ним сидел.
Ростислав Горчаков, отец Милославы, долго сидел у Ветлугина. Я отметила это для себя.
— Но через два дня Осенины, — продолжил Ярослав. — В Академии будет праздник во дворе, костры, хороводы, ряженые, студенты, наставники и горожане вперемешку. Там можно подойти к кому угодно, и никто не заметит. Милослава будет, она всегда водит хоровод на Осенинах. Я могу... я могу её позвать и отвести в сторону, туда, где вы будете ждать.
— Вы это сделаете?
— Сделаю.
— Против воли её отца? И, наверное, своего?
Он пожал плечами так легко, будто это ничего не стоило.
— Я подписался послухом у ростовщика против двоюродного брата. После этого всё остальное просто.
Остожин вернулся из дальнего конца подклета, как только за Ярославом закрылась дверь, сел за свой стол, взял кружку и долго, очень выразительно посмотрел на меня поверх неё.
— Что? — спросила я.
— Ничего. Я старый человек, я ничего не вижу и ничего не слышу. У меня катаракта.
— У вас нет катаракты.
— Значит, будет, от того, что я тут насмотрелся.
Я почувствовала, что снова краснею, и это было уже совсем унизительно.
— Евстигней Карпович, он мальчик, ему двадцать лет.
— А тебе девятнадцать, — заметил Остожин. — Подходящая разница.
Я открыла рот и закрыла. Что я могла ему ответить? Что мне восемьдесят и этот мальчик годится мне во внуки? Что у меня был Петя, сорок три года брака, и я до сих пор помню, как он смеялся?
Остожин смотрел на меня поверх кружки и вдруг перестал усмехаться.
— Вешнякова, — сказал он тихо, совсем другим голосом. — Я не знаю, кто ты, и не спрашиваю. Но я вижу, что ты носишь в себе что-то тяжёлое и очень старое, будто ты прожила целую жизнь и устала от неё. Так вот: если тебе дали вторую... если тебе дали ещё время, не трать его только на чужие беды, слышишь? Оставь немного себе.
Он отпил из кружки и уткнулся в книгу, будто ничего не говорил, а я сидела над описью, и буквы плыли у меня перед глазами.
Петя говорил почти слово в слово то же самое, за год до смерти: «Аня, ты всю жизнь чужие беды разбираешь. Оставь немного себе». Я тогда отмахнулась и сказала: на пенсии, потом, успею. И не успела.
Вечером, когда я шла от Ветлугина после обязательного доклада, Ярослав ждал меня у лестницы девичьего терема, в тени, прислонившись к перилам.
— Вешнякова.
— Белозёрский, вы меня скоро заикой сделаете. Почему вы всё время ждёте в темноте?