— Вешнякова, — сухо сказал он.
— Фёдор Лукич, — ответила я, встала и поклонилась по-настоящему, с уважением.
Он удивился: видимо, ждал, что я буду дерзить.
Остожин вернулся с толстой рукописью в потёртом кожаном переплёте. Хранитель прижал её к груди, как ребёнка, кивнул и повернулся уходить, но остановился и постоял спиной ко мне.
— Я не сплю, — сказал он вдруг, не оборачиваясь. — С того дня, как ты показала свою монету, не сплю. Двадцать лет я хранитель, двадцать лет ставлю людей на камень, сотни, может, тысячи, и ни разу не думал, что камень может промолчать, когда человек ошибается.
Он обернулся, и глаза у него были красные, воспалённые.
— Теперь я каждую ночь вспоминаю всех, каждое лицо, и думаю: а этот? А тот? Может, они тоже ошибались? Может, свидетель видел не того, камень промолчал, а человек невинен?
Я смотрела на старого человека, который всю жизнь служил одной вещи и вдруг узнал, что она не такая, как он думал. Я знала это чувство: я жила с ним сорок лет, с тех пор как увидела ботинки Курбатова.
— Фёдор Лукич, — тихо сказала я, — камень делает то, что умеет. Это люди решили, что он умеет больше, и перестали задавать вопросы.
— Я перестал, — сказал он. — Я.
Он помолчал.
— Зачем ты мне это показала? Могла ведь промолчать, пройти переслушание, выиграть или проиграть. Зачем тебе понадобилась монета?
— Потому что через восемь дней вы снова поставите меня на камень, и свидетельницу тоже, и я хочу, чтобы вы знали, что слушаете.
Он долго смотрел на меня.
— В тот день, — медленно сказал он, — когда тебя допрашивали первый раз, ты спрашивала, куда я выходил.
— Спрашивала.
— Я сказал: испить воды. Это была неправда.
Остожин за моей спиной перестал дышать, да и я, кажется, тоже.
— Ко мне посреди допроса подошёл Ветлугин, — продолжил Фёдор Лукич, — и шепнул на ухо: ректор зовёт, срочно, по делу о камнях из Белой палаты. Я пошёл. Ректор меня не звал, он даже удивился, когда я пришёл. А когда я вернулся, ты уже лежала на камне без памяти, и Ветлугин сказал: пока вас не было, я спросил трижды, она молчала.
Он сжал рукопись так, что побелели пальцы.
— Я тогда разозлился на тебя, думал, ты притворяешься. А потом ты встала и... — Он не договорил. — Двадцать лет я хранитель, и никто никогда не выводил меня из зала посреди допроса. А тут вывели, и я пошёл, как телёнок за пастухом.
— Вы скажете это на переслушании?
Фёдор Лукич посмотрел на меня тяжёлым взглядом.
— Я скажу это на камне, Вешнякова, если меня спросят. Хранитель тоже может встать на камень, редко, но бывает.
Он пошёл к двери и на пороге остановился.