Остожин смотрел на всё это, подперев голову рукой.
— Девица, — сказал он наконец, — покажи мне кто-нибудь такой стол тридцать лет назад, я бы за ним на коленях на край света пополз.
— Не хватает одного, — сказала я.
— Чего?
— Самой старой печати с трещиной. Пока мы её не найдём, Кукшин скажет, что лист подброшен, Матрёна врёт из злобы, а Вешнякова всё подстроила. И совет может поверить, им очень захочется поверить, особенно если в зале будет сидеть Великий Судия.
Остожин медленно кивнул.
— Где он её держит?
— Не знаю. Но знаю, кто может знать.
Я думала о человеке в огромном сапоге с подковкой и заплатой поперёк подошвы. Кукшин действовал не один, а до переслушания оставалось шесть дней.
Сапог нашёлся там, где я не ждала, в кузнице.
Любава отнесла отцу зарисовку следа просто на всякий случай, как делала всё. Никифор повертел лист, поднёс к огню горна, хмыкнул в бороду и сказал:
— Так это ж моя подковка.
Через час Любава примчалась в Академию без платка, с красными от бега щеками.
— Агнюша! Батя подковку признал! Он её сам месяц назад ковал Гавриле-истопнику! Гаврила косолапит, у него каблук с краю стирается, он к бате каждые полгода ходит. А заплату на подошву ему сапожник у Торга ставил, батя видел!
Гаврилу, истопника Академии, я видела: огромный косматый мужик, который по утрам таскал охапки дров к печам главного здания, молчаливый, медлительный, с маленькими глазками под нависшим лбом. Студенты посмеивались над ним за спиной и звали Медведем, и теперь это прозвище звучало совсем иначе.
— Любава, а с кем Гаврила дружит?
Любава не знала, зато знал Гришка. За этот месяц он стал моими глазами и ушами в Престол-граде, хотя я об этом не просила: просто появлялся то у ворот, то под окном кельи, то в подклете у Остожина и сообщал новости. Сторож Фома его привечал, Остожин подкармливал, а студенты принимали за чьего-то младшего брата.
— Гаврила-то? — Гришка шмыгнул носом. — Он шурин писаря, ну, этого, лысого, Кукшина. У Кукшина жена — Гаврилина сестра, Гаврила у них по праздникам обедает. А живёт в истопницкой, где дрова, у самой Печатной палаты, стенка в стенку.
Я посмотрела на Остожина, он смотрел на меня.
— Если бы мне надо было спрятать печать, которую я по бумагам переплавил, — медленно сказал Остожин, — я бы не стал держать её дома, где жена, дети и соседи. Я бы держал её рядом, чтобы в любой час достать, и у человека, который мне должен.
— У шурина, — сказала я. — В истопницкой, в десяти шагах от Печатной палаты.
Знать было мало, печать надо было достать, и тут я упёрлась в ту же стену, в которую упиралась сотни раз за судейским столом: мало знать, где лежит улика, надо иметь право её взять.