Я подняла подбородок, посмотрела председателю в глаза так, как смотрела на тех, кто пытался давить на меня из кабинетов повыше, и сказала очень чётко, на весь зал:
— Возражаю.
Слово упало в тишину, как камешек в колодец.
Несколько секунд никто не двигался. Председатель застыл с приоткрытым ртом, Ефросинья Марковна, женщина в жемчугах, медленно положила перо, а обвинитель у кафедры перестал улыбаться.
— Чего? — наконец сказал Гордей Саввич.
Само слово они, конечно, знали, а вот смысл им был незнаком. Здесь, судя по всему, никто никогда не возражал совету. Ладно, объясним на пальцах.
— Я возражаю против решения, — сказала я. Голос оказался чужой, высокий и звонкий. Я бы предпочла свой, низкий и прокуренный, хотя курить бросила ещё при Брежневе, но выбирать не приходилось. — Совет хочет вынести решение, не выслушав обвиняемую. Мне дали последнее слово, и я им пользуюсь.
— Так говори, — буркнул председатель. — Кто тебе мешает? Только по делу.
— Именно по делу, — согласилась я.
Кафедры для обвиняемой тут не полагалось. Стоять на камне было неудобно, но спускаться я не стала: что-то подсказывало, что камень тут главный.
— Позвольте вопрос к совету. Кто проводил мой допрос на камне?
Фёдор Лукич поднял брови.
— Допрос проводится по Уставу. Хранитель камня задаёт вопросы, писарь записывает, совет внимает. Ты что, всё забыла?
— Кажется, многое, — честно ответила я, и это была чистая правда. — Потому и спрашиваю. Вопросы задаёт хранитель. Вы хранитель, Фёдор Лукич?
— Я.
— Тогда позвольте попросить писаря прочесть, кто задал мне последние три вопроса, те самые, на которые я, по словам совета, отказалась отвечать.
Писарь Савва посмотрел на председателя, председатель на Фёдора Лукича, а тот пожал плечами: читай, что такого. Савва полистал бумаги жёлтыми от чернил пальцами, которые почему-то слегка дрожали.
— «Вопрошал проктор* Кондрат Ильич Ветлугин, — прочёл он. — Кто передал тебе печать? Обвиняемая молчала. Вопрошал проктор Ветлугин снова...»
— Достаточно, спасибо.
Я повернулась к столу.
— Вопросы задавал проктор. А где в это время был хранитель?
На лавках зашептались. Фёдор Лукич побагровел так стремительно, что я испугалась за его сосуды: за свою судейскую жизнь я насмотрелась, как у мужчин его возраста от злости лопаются артерии.
— Я отлучался, — процедил он. — На малое время. Испить воды.
— Сколько длилось малое время?
— Не твоё дело!
— Как раз моё, в самом прямом смысле, — возразила я. — Его сейчас рассматривают.
Кто-то на лавках прыснул, кажется, против меня, хотя я не уверена.
— Фёдор Лукич, — вдруг подала голос Ефросинья Марковна. Говорила она негромко, но её слышал весь зал. — Девица спрашивает по существу. Статья одиннадцатая Устава Академии: «Вопрошать на Алатыре дозволено лишь хранителю камня, а иному никому». Вы покидали зал во время допроса?