Произнёс он это так, будто я предложила раздеться посреди зала. Значит, свидетелей защита здесь не допрашивает, перекрёстного допроса не существует. Об этом я ещё подумаю, а сегодня надо было выжить.
— Хорошо, — сказала я. — Тогда последнее. Совет записал, что на вопрос, подделывала ли я печать, я ответила «нет» и камень не засветился. Верно?
— Верно, — нехотя признал Фёдор Лукич.
— По вашим правилам камень светится, когда человек лжёт. Значит, когда я сказала «нет», я сказала правду.
— Ты отказалась назвать, кто передал тебе печать! — рявкнул хранитель. — Молчание — то же признание!
Сколько раз я слышала эту формулу от следователей и сколько раз отправляла её в мусорную корзину, где ей и место.
Что ответила бы на этот вопрос настоящая Агния, я не знала. Не знала, почему она молчала, почему потеряла сознание и, похоже, умерла прямо на этом камне, раз её тело досталось мне. Зато точно знала, что сама никакой печати ни от кого не получала. И решила рискнуть.
— Спросите меня ещё раз, Фёдор Лукич. Вы, хранитель, по Уставу и при совете.
Хранитель уставился на меня, потом на председателя. Тот махнул рукой: давай, чего уж.
Фёдор Лукич вышел из-за стола, подошёл к самому краю камня и положил на него ладонь, перстни звякнули о мрамор.
— Агния Вешнякова, — произнёс он торжественно, и голос его стал глубже, словно отдавался эхом. — Стоя на Алатыре, отвечай. Подделывала ли ты печать Царской Академии Правды?
Воздух над камнем словно шевельнулся. Подошвам стало тепло, хотя секунду назад камень был ледяным, и тепло поднялось выше, к коленям, к животу, к сердцу, как будто кто-то очень большой и внимательный положил мне руку на грудь и ждал.
— Нет, — сказала я.
Камень остался тёмным. На лавках выдохнули, хранитель сжал губы.
— Кто передал тебе печать?
На этом вопросе настоящая Агния умерла. Сердце у меня ударило тяжело, будто споткнулось.
— Мне никто не передавал печать, — сказала я.
Камень остался тёмным.
Тишина в зале стала такой плотной, что её можно было резать ножом. Хранитель отнял руку от мрамора и посмотрел на ладонь, словно камень его укусил.
— Не может быть, — сказал он тихо, уже самому себе.
— Камень утомлён, — тут же вставил Ветлугин. — Обвиняемая была без чувств. Камень мог...
— Камень не утомляется, Кондрат Ильич, — резко ответил хранитель. Он, кажется, обиделся всерьёз, и не за меня, а за камень. — Четыреста лет не утомлялся и сейчас не утомился.
Председатель тяжело заворочался в кресле.
— Так что же выходит? Девка всё врала, а теперь не врёт?
— Выходит, ваша милость, — сказала я, — что совет записал мой отказ отвечать, когда меня допрашивал не хранитель. А когда допросил хранитель, по Уставу, я ответила, и камень мой ответ принял.