И во мне поднималась ярость, холодная, ясная и очень терпеливая, какой я не чувствовала лет тридцать, с тех пор как судейское спокойствие стало привычкой.
«Хорошо, Кондрат Ильич, — думала я. — Вы торопились меня исключить, и теперь я понимаю почему».
До переслушания оставалось двенадцать дней.
Ветлугин вызвал меня на следующий день. Записку принёс первокурсник с испуганными глазами: плотная дорогая бумага, ровный почерк с нажимом, «Студентке Вешняковой явиться к проктору после полуденного колокола. Ветлугин». Ни «прошу», ни «соблаговолите», просто явиться.
— Не ходи, — сказала Любава, прочитав записку через моё плечо, и побелела. — Агнюша, не ходи. Скажись больной.
— Если не пойду, он придёт сам. Лучше на своих ногах.
К тому же мне было любопытно, не скрою. Сорок лет я видела обвинителей вблизи, но ни разу не сидела у них в кабинете обвиняемой. Наверное, так чувствует себя хирург, которого кладут на операционный стол.
Покои проктора были в главном здании, на втором этаже, в конце длинного коридора, за дубовой дверью с медной ручкой в виде львиной головы. Я постучала.
— Войдите.
Комната оказалась просторной, светлой и неожиданно уютной: изразцовая печь, ковёр, книжные полки, большое окно с видом на двор и дуб. Пахло воском и чем-то пряным, вроде сушёной гвоздики, на стене висела вышитая шёлком карта Залесского царства.
Кондрат Ильич Ветлугин поднялся из-за стола, когда я вошла, и эта вежливость меня удивила. Высокий, худой, в безупречном чёрном кафтане с серебряным шитьём, с длинным гладко выбритым лошадиным лицом и тёмными волосами, тронутыми сединой на висках и зачёсанными назад. Светлые водянистые глаза смотрели очень спокойно. Лет пятидесяти пяти, прикинула я, и опытный, а значит, опасный.
— Вешнякова, — сказал он с той самой тенью улыбки, которую я помнила с первого дня. — Садитесь, прошу.
Я села на стул напротив, он тоже сел.
— Чаю? Или сбитня? Вы, говорят, полюбили сбитень у Евстигнея Карповича.
Первым же ходом он показал, что знает, где я бываю.
— Благодарю, Кондрат Ильич, не нужно.
— Как угодно.
Он сплёл на столе длинные ухоженные пальцы с ровно подпиленными ногтями. На безымянном правой руки блестел серебряный перстень с печаткой.
— Вы стали знамениты, Вешнякова, — сказал он. — Печальница, так вас называют в городе. Вы нашли статью, которую двести лет никто не находил, заставили боярина Кочетова отпустить холопку, ходите в Заречье к ростовщикам и в Красное село к Горчаковым. После вечернего колокола вы покидаете Академию через задние ворота, и сторож Фома вас не видит.