Говорил он мягко, без нажима, будто составлял опись моих достижений.
— Вы хорошо осведомлены, Кондрат Ильич.
— Это моя служба. Проктор следит за порядком и за тем, чтобы студенты не попадали в беду. — Он помолчал. — Седьмую статью я оспаривать не стану: она в силе, Белозёрский-младший это подтвердил, а с Белозёрскими я не спорю. Но выход из Академии после колокола без дозволения есть нарушение Устава, статья тридцать вторая. Я мог бы наложить взыскание, три дня холодной.
— Могли бы, — согласилась я.
— Но не стану. — Он улыбнулся шире. — Вместо этого я ставлю вас под особый надзор до переслушания. Вы будете являться ко мне каждый вечер после трапезы и докладывать, где были и что делали за день, и не будете покидать Академию без моего письменного дозволения.
Он запирал меня в клетку, красивую и вежливую, с изразцовой печью: без дозволения ни к Тимоше, ни в город, ни к Луке, и так одиннадцать дней, до самого переслушания, с докладом о каждом шаге.
Я подумала.
— Кондрат Ильич, статья двадцать третья даёт проктору право надзора, это верно. Но в ней сказано «надзирать и досматривать», про «запирать» там ничего нет. О запрете выхода в Уставе есть только восемьдесят девятая статья, и она касается студентов, осуждённых советом. Меня совет ещё не осудил, дело отложено.
Улыбка на его лице не дрогнула, только пальцы сплелись чуть сильнее.
— Кроме того, — продолжила я, — пятнадцатая статья Устава дозволяет студентам в седьмой день навещать родных «по праву родства», без дозволения. А у меня в Красном селе брат.
— Знаю, — сказал Ветлугин, и в его водянистых глазах что-то быстро промелькнуло, как отблеск на воде. — Знаю, что у вас брат, Вешнякова. Тимофей, кабальный холоп Горчаковых, двенадцати лет.
Сказал он это совершенно спокойно, но я услышала другое: я знаю, где твой брат.
Я сидела неподвижно, хотя сердце Агнии ухнуло куда-то в живот. За сорок лет человек научается держать лицо, даже когда подсудимый вдруг называет адрес твоей дочери. Со мной и такое однажды было, в девяносто шестом.
— Хорошо, — сказал Ветлугин после паузы, будто ничего не случилось. — Пусть так, в седьмой день к брату, это ваше право. А в остальные дни являйтесь ко мне каждый вечер. Против этого статей нет?
— Нет, — признала я.
— Вот и славно.
Он откинулся на спинку стула и долго, изучающе на меня смотрел.
— Скажите мне, Вешнякова, — спросил он вдруг тише, почти доверительно, — что вы помните о прошлом месяце?
Ради этого вопроса всё и затевалось.
— Почти ничего, Кондрат Ильич. Камень всё стёр. Помню, как очнулась на совете, а что было раньше, как в тумане. Любава мне рассказывает, но я половину не узнаю.