— Что дальше? — деловито спросил он, отворачиваясь к реке.
— Дальше мне нужна ваша тётка, — сказала я. — Сегодня, до суда, лично, без боярина, без Ермолая и без дворни.
Он нахмурился.
— Зачем?
— Затем, что завтра в полдень у неё будет выбор. Либо её сына назовут вором на весь двор и на весь квартал, при соседях на заборе, либо она решит это сама, тихо, как мать, а Дуняшу отпустят без шума.
— Вы дадите ей выбор, — медленно произнёс Ярослав, — хотя могли бы просто победить.
— Могла бы, — согласилась я. — Но тогда она станет моим врагом на всю жизнь, Ермолай, униженный на весь город, никогда не скажет матери правду и не исправится, а Дуняшу после такого суда в этом доме сживут со свету. Простая победа иногда стоит дороже поражения, Ярослав Мстиславич.
Он смотрел на меня с выражением, которого я не могла прочесть, не то восхищение, не то страх, а скорее всего и то и другое.
— Хорошо, — сказал он. — Я поговорю с тёткой. Она меня любит и согласится.
Вернулся он в сумерках и нашёл меня в подклете у Остожина. Остожин при виде него поднял брови-филины, но ничего не сказал и демонстративно уткнулся в книгу.
— Тётка ждёт вас сейчас, в своей светлице, одну, — сказал Ярослав.
— Сейчас?
— Она сказала: если девица такая умная, пусть придёт сейчас, а не завтра при всех. Пахом проведёт через заднее крыльцо.
Я встала, взяла выпись и поправила косу, которая, как всегда, растрепалась.
Остожин поднял голову.
— Вешнякова, Аграфена Ильинична не Кочетов, не дави на неё. Она сломается, только если сама захочет, а почувствует давление, будет стоять насмерть, даже против правды.
— Знаю, Евстигней Карпович.
— Откуда ты знаешь?
Я улыбнулась ему.
— У меня была свекровь, — сказала я и вышла, пока он не успел опомниться.
Светлица Аграфены Ильиничны была под самой крышей терема, в башенке, маленькая и жарко натопленная. Стены были обиты тёмно-красным сукном, на полу лежал ковёр, в углу стояла изразцовая печь с синими птицами. На столе горело не меньше десятка свечей, а рядом лежали пяльцы с наполовину вышитым белым лебедем на синей воде.
Боярыня сидела у стола прямо, как на троне, в домашнем платье и простом тёмном платке вместо жемчужного повойника. Без драгоценностей она казалась старше и тоньше, но взгляд остался прежним, острым и холодным.
Пахом ввёл меня, поклонился и вышел, и мы остались вдвоём.
— Садись, — сказала Аграфена Ильинична.
Я села на лавку напротив. Свечи горели между нами, и я видела её лицо сквозь лёгкое дрожание огней.
— Племянник говорит, ты хочешь мне что-то показать до суда, наедине. Почему?