— Не спалось, — сказала она наконец. — Дождь стучал. Я вышла на гульбище, оно выходит на двор, с него видно Печатную палату, и стояла, смотрела на дождь.
— Что вы увидели?
— Свет в окне Печатной палаты, слабый, как от свечи. Я удивилась: ночь, там никого не должно быть. Потом свет погас, дверь открылась, и вышел человек в плаще с капюшоном и пошёл через двор к девичьему терему.
— Как вы поняли, кто это?
— По плащу: серый, длинный и с яркой синей заплатой на плече, её даже в темноте было видно, когда он мимо фонаря шёл. Такой плащ в Академии один, его носит кузнецова дочь или ты, чаще ты. Я тебя в нём сто раз видела.
— Лицо вы видели?
Милослава помолчала.
— Нет, — тихо сказала она. — Капюшон, дождь, темно.
— Рост?
Она нахмурилась, и я видела, как она честно пытается вспомнить.
— Не знаю. Я смотрела сверху, с гульбища, а сверху все кажутся ниже.
— Походку?
— Быстро шёл, сгорбившись от дождя. Под дождём все так ходят.
— Значит, вы видели плащ с синей заплатой, а лица, роста и походки не видели.
Милослава подняла на меня тёмные, прямые, очень гордые глаза.
— Я знаю, к чему ты ведёшь, Вешнякова. Твоя монета, Ерёма, «в какой руке?». Я весь урок об этом думала, и потом каждую ночь. — Она сцепила пальцы ещё крепче. — Я была уверена, понимаешь? Уверена, что это ты, когда стояла на камне и когда говорила. Камень промолчал, потому что я не лгала.
— Знаю, — мягко сказала я. — Я ни секунды не думала, что вы лгали.
— А теперь я не уверена. — Голос у неё впервые дрогнул. — Я не знаю, кого видела: может, тебя, может, кузнецову дочь, может, кого-то третьего. А ты из-за моих слов чуть не...
Она не договорила. Я дала ей помолчать, а потом спросила то, что хотела спросить больше всего:
— Милослава Ростиславна, когда вы впервые сказали, что видели именно меня, Вешнякову, а не плащ? Кому вы это сказали?
Она моргнула, видимо, такого вопроса не ждала.
— Проктору, Ветлугину. Он сам пришёл ко мне на следующий день после того, как нашли листы, сказал, что ищет, кто ночью ходил у Печатной палаты, что сторож видел на гульбище свет от моей свечи, и спросил, не видела ли я чего.
— И вы рассказали?
— Рассказала про свет, про плащ, про заплату.
— Что он сказал?
Милослава задумалась и заговорила медленно, будто вытаскивая слова из памяти:
— Он сказал: «Синяя заплата. Это ведь плащ Вешняковой, не так ли? Вы ведь видели Вешнякову, Милослава Ростиславна?» И я сказала: да. Я ведь и правда так думала, я же видела её в этом плаще сто раз...
Она осеклась, и я увидела, как она поняла: медленно, будто изнутри поднималась вода и заполняла всё лицо.