— И ещё. Переслушание я проведу сам и вопрошать буду сам, по Уставу, от первого до последнего слова. Никто больше меня не выведет, ни Ветлугин, ни ректор, ни сам Великий Судия.
Дверь закрылась, и мы с Остожиным долго молчали.
— Двенадцать лет он сюда не заходил, — сказал наконец Остожин. — Мы с ним когда-то учились на одном курсе, знаешь? Потом он пошёл в хранители, а я в Судный приказ, и он мне тогда сказал: Евстигней, ты дурак, ты служишь людям, а люди врут, я же служу камню, а камень не врёт. — Он помолчал. — Сорок лет прошло, и вот он пришёл за «Сказаниями», за старым списком, что до Мстислава. Знаешь, что там написано?
— Нет.
— Что камень дан людям советовать, а не судить, что камень — свеча в тёмной комнате, а не судья. Мстислав Первый велел изъять этот список из всех книгохранилищ, а этот уцелел, потому что лежал у нас в подклете и никто о нём не знал.
Он посмотрел на дверь, за которой скрылся хранитель.
— Ты его сломала, Вешнякова. Хорошего человека, который сорок лет верил.
— Я ему вернула вопрос, — сказала я. — Сломать его можно было только ответом.
Милослава пришла ночью.
Я уже собиралась уходить из подклета: Остожин ушёл к себе час назад, оставив мне лампу и наказ не засиживаться. Я дописывала последнюю строку и вдруг услышала на лестнице лёгкие, быстрые, неуверенные шаги. Дверь приоткрылась, в щель скользнула фигура в тёмном плаще с капюшоном, огляделась, увидела меня за столом, в круге света, и сняла капюшон.
Я медленно положила перо.
Она стояла у двери и не подходила ближе: белое лицо, тёмные глаза, чёрная коса через плечо, простой плащ без жемчуга и бус, сжатые губы и сцепленные перед собой руки. Так стоят свидетели, которые пришли сами, без вызова. Я видела таких немного, и они всегда оказывались самыми ценными и самыми хрупкими: одно неверное слово, и они уходят.
— Садитесь, Милослава Ростиславна, — негромко сказала я. — Здесь никого нет, Евстигней Карпович спит.
Она не села.
— Ярослав сказал, что ты хочешь со мной поговорить на Осенинах, наедине, — ровно и холодно сказала она. — На Осенинах я не хочу, там все, и отец будет, и Святослав. Я пришла сейчас.
— Благодарю.
— Не благодари, я не для тебя пришла.
— Знаю. Вы пришли для себя.
Она чуть заметно вздрогнула, потом медленно подошла к столу и села на самый краешек табурета напротив, держа спину прямо, будто проглотила аршин.
— Говори.
— Нет, говорите вы, а я буду только спрашивать. Можно?
Она посмотрела на меня с подозрением и кивнула.
— Ночь на двенадцатое Вересня. Вы были у Печатной палаты. Почему?
Повисла пауза, и я видела, как она решает, отвечать или нет.