— Агнюша, — прошептала она, — это что ж, из-за моего плаща? Из-за моей заплаты тебя... на камень...
— Из-за того, кто его взял, — твёрдо сказала я.
— Если б я его не повесила в сушильню...
— Взяли бы другой или придумали бы что-то ещё. — Я пересела к ней и обняла её за плечи. — Любава, послушай, ты ни в чём не виновата. Твоя мама пришила заплату, потому что любит тебя и хочет, чтобы тебе было тепло, а кто-то этим воспользовался, и виноват только он.
Любава всхлипнула и уткнулась мне в плечо.
— А теперь ты мне очень поможешь. Этот плащ теперь доказательство, его нельзя стирать и чистить. Его надо спрятать так, чтобы никто не нашёл, и сохранить до переслушания.
Любава подняла голову, вытерла нос рукавом и посмотрела на плащ так, будто это была боевая хоругвь.
— Сохраню. Я его к отцу в кузню отнесу, там его никто не найдёт, батя никого в кузню не пускает.
— Умница.
— Агнюша, а ты в чём ходить будешь? Холодно ведь.
Я посмотрела в окно, по стеклу которого ползли капли. Плащ Агнии, худой и серый, висел на крючке, и сквозь него, кажется, можно было читать.
— Как-нибудь, — сказала я.
Как-нибудь не понадобилось. Ярослав пришёл в подклет после обеда, когда я сидела у Остожина над очередной описью, поздоровался с Остожиным, кивнул мне и положил передо мной на стол большой свёрток.
— Это от тётки. Аграфена Ильинична велела передать.
В свёртке лежал плащ, тёмно-зелёный, суконный и тяжёлый, с меховой опушкой по вороту и серебряной застёжкой в виде листка, такой добротный и красивый, какие носили боярышни.
— Она сказала, — продолжил Ярослав, глядя куда-то в сторону, — что видела, в каком плаще ты приходила, и что печальнице не к лицу трястись от холода. И чтобы ты не думала, будто это плата или подарок: просто Кочетовы долгов не оставляют.
Я гладила мягкое сукно и не знала, что сказать: Аграфена Ильинична удивила меня уже во второй раз.
— Передайте ей мою благодарность и... скажите, что Кочетовы мне ничего не должны.
— Она так и думала, что вы скажете, — чуть улыбнулся Ярослав. — Велела ответить: это не тебе решать, девица.
Остожин за своим столом громко хмыкнул.
— Как Ермолай? — спросила я.
Улыбка у Ярослава погасла.
— Уехал вчера. Дядя отправил его на заставу к старшим братьям, на Полуденную границу, сказал: пусть там служит, пока не станет человеком. Долг кабатчику дядя заплатил. Тётка плакала, и Ермолай тоже, но поехал он сам, не силой.
— Это хорошо, что сам.
Ярослав кивнул и, помявшись, сел на табурет напротив меня. Остожин хмыкнул ещё громче и демонстративно ушёл в дальний конец подклета, звеня ключами.