— Да кто угодно, — растерянно ответила Дуняша. — Дверь не запирается, а мы днём на реке, в портомойне. Там никого нет.
Кто угодно: плохо, но не смертельно.
— Перстень просто так лежал в узелке?
— Нет, в тряпочке. Вот.
Она просунула руку сквозь решётку. В пальцах у неё был зажат маленький лоскут, грязный, мятый и мокрый от слёз.
— Ключник перстень забрал, а тряпку бросил, — прошептала она. — Я подобрала, сама не знаю зачем. Всё время держала.
Я взяла лоскут, и мне захотелось расцеловать эту девочку. Когда тебя обвиняют, хочется ухватиться хоть за что-нибудь, хоть за тряпочку, и этот обыкновенный человеческий порыв только что принёс мне первую настоящую улику.
Лоскут был размером с ладонь, из плотного вощёного коричневого холста. Льняные тряпицы есть в любом доме, а такой холст я видела на рынке: в него заворачивали товар купцы.
Я поднесла лоскут к окошку, к слабому лунному свету. С изнанки на уголке прилипла крошка красного сургучного воска, а на ней остался отпечаток, неполный и смазанный, но различимый: дуга горбатым мостиком и закорючка под ней.
Кто-то запечатал этот свёрток, потом печать сломали, и кусочек воска остался на холсте.
Чья это печать, я пока не знала. Зато знала, что в боярском доме никто не станет запечатывать хозяйкин перстень в вощёный холст с сургучом. Так поступают в лавках, где вещь принимают на хранение и хотят быть уверены, что её не подменят. В ломбардах, или как они здесь называются.
— Дуняша, можно я возьму эту тряпочку?
— Берите, — прошептала она. — Только... барышня... Агния... Меня завтра бить будут? Правда на солеварни?
Она смотрела на меня сквозь решётку с такой надеждой, что мне стало трудно дышать.
Я могла бы сказать ей правду: что пока не знаю, как ей помочь, что я мещанка без прав и без денег и что боярин Кочетов судит своих холопов сам, а студентке Академии никто не позволит сунуть нос в его вотчинный суд.
Вместо этого я сказала:
— Ты не одна, Дуняша. Завтра в полдень я там буду. Держись.
Как выполнить это обещание, я понятия не имела.
За сорок лет я раздала очень мало обещаний, потому что судьи не обещают, а решают. А за последние две недели дала уже три: Агнии в зеркале, Любаве в темноте и теперь Дуняше сквозь решётку. Видимо, вторую жизнь дают не затем, чтобы повторять первую.
Обратно мы шли молча. Гришку отправили домой, в Заречную слободу, а Любава всю дорогу держала меня за руку, как маленькая.
Фома ждал у задних ворот и, как полагается, ничего не видел и не слышал. Только когда мы прошли, сказал куда-то в ночь:
— Евстигней Карпович велел передать: свеча в подклете горит. Ждёт.