Дверь в подклет распахнулась с таким грохотом, что Остожин уронил книгу.
— Агнюша!
На пороге стояла Любава, растрёпанная, без платка, с белым лицом. За её юбку держался мальчишка лет десяти, вихрастый и чумазый, в рубахе навыпуск и босиком, хотя на дворе уже холодало.
— Девица, — ледяным тоном сказал Остожин, — над дверью написано «Входящий да не шумит».
— Простите, Евстигней Карпович! — Любава на него даже не взглянула. — Агнюша, Дуняшу взяли!
Я встала.
— Сядь, успокойся и говори по порядку.
Любава садиться не стала и вытолкнула мальчишку вперёд.
— Это Гришка, брат мой меньшой, он прибежал. Говори, Гришка, как мне сказал.
Гришка шмыгнул носом, с ужасом покосился на Остожина, с надеждой на меня и затараторил:
— Дуньку в холодную посадили, у Кочетовых. Говорят, она у боярыни перстень украла, золотой, с красным камнем. Нашли у неё в узелке под лавкой. Завтра в полдень боярин судить будет. Тётка Марья воет, батя к ним ходил, так его не пустили, ключник собаками погнал. Говорят, Дуньку кнутом бить будут и на солеварни продадут, на Белое море. Оттуда не возвращаются.
Выпалив всё это одним духом, он замолчал и уставился на меня.
Я медленно опустилась обратно на табурет.
— Какие Кочетовы? — спросила я, хотя уже догадывалась.
— Боярин Гордей Саввич Кочетов, — ответил за меня Остожин. Он поднял книгу, сдул с неё пыль и положил на стол. — Второй человек в Академии после ректора и председатель дисциплинарного совета. Тот самый, Вешнякова, который через восемнадцать дней будет решать твою судьбу.
В подклете стало так тихо, что слышно было, как трещит фитиль в лампе. У Любавы дрожали губы.
— Агнюша, — прошептала она, — я не подумала. Как услышала, сразу к тебе побежала. А это ж он, тот самый. Не надо, Агнюша. Тебе самой, если ты ему поперёк встанешь...
Она не договорила, а я думала.
Сорок с лишним лет назад, когда я только пришла в суд, мой первый председатель, старый Виктор Палыч, фронтовик, сказал мне: «Аня, судья никогда не бывает прав наполовину. Либо ты по закону, либо нет. Сегодня закроешь глаза на маленькое, завтра на большое, а потом привыкнешь».
Я закрыла глаза один раз, на размер ботинок Курбатова, и потом всю судейскую жизнь привыкала с этим жить. А ещё три дня назад, в темноте, я дала слово Любаве, когда она плакала у меня на плече.
— Сколько лет Дуняше? — спросила я.
— Шестнадцать.
— Она кабальная?
— Кабальная. Дядька Степан её два года назад за долги в кабалу отдал, на пять лет.
— Кровью подписывали?
Любава замотала головой.
— Не-е. Кто ж за дворовую девку кровью станет. Чернилами, простая кабала.