«Ланская, — сказала я себе, — опомнись».
Но пляска шла, ноги двигались, рука Агнии лежала в его руке, и Ланская ненадолго куда-то делась, на один круг вокруг костра.
— Отец пишет, что приедет на ваше переслушание, — тихо сказал Ярослав, когда мы сблизились в повороте.
Ланская вернулась мгновенно.
— Великий Судия? На дисциплинарный совет Академии? Из-за студентки?
— Из-за вас. Он узнал про монету, про печалование и про то, что я подписался послухом. Написал: «Приеду посмотреть на девицу, которая учит моего сына сомневаться».
Мы разошлись в танце и снова сошлись. Я подняла руку, он её взял.
— Вы боитесь? — спросила я.
Он молчал полкруга.
— Да. Первый раз в жизни боюсь не за себя.
Пляска кончилась, гусляры опустили гусли, вокруг захлопали и закричали. Ярослав выпустил мою руку медленно, будто не хотел, и мы молча постояли у костра.
Милослава нашла меня позже, когда я отошла от огня к столу с яблоками перевести дух. Она встала рядом, взяла яблоко и повертела его в пальцах, не глядя на меня.
— Я думала всю ночь и весь день, — негромко сказала она.
Я ждала.
— Отец говорит, что Горчаковы не берут назад своих слов. А ты спросила, что такое честь. И я поняла, что честь — это правда, а не слово. Слово можно сказать неправильно, правду неправильно не скажешь.
Она положила яблоко обратно.
— На переслушании я скажу, что видела: плащ, синюю заплату, капюшон, а лица не видела. И скажу, кто мне подсказал, что это ты.
— Ваш отец...
— С ним мне разбираться, не тебе.
Она повернулась и посмотрела на меня прямо.
— И я это делаю ради себя, Вешнякова. Не хочу всю жизнь думать, что из-за меня кого-то ни за что выгнали, как теперь думает Фёдор Лукич. Я видела его лицо и так не хочу.
Она ушла, прежде чем я успела хоть что-то сказать, и белый сарафан мелькнул в толпе и пропал.
Я стояла у стола с яблоками и чувствовала, как с плеч сваливается огромная тяжесть. Главная свидетельница скажет правду, а это могло меня оправдать.
Минут через десять мне сунули в руку записку.
Кто, я даже не заметила. У костра мимо прошёл ряженый медведь в вывернутом тулупе, задел меня плечом, и в ладони у меня оказался клочок бумаги. Когда я обернулась, медведь уже затерялся среди других ряженых.
Я развернула записку у огня.
«Приходи к реке, к старой сушильне у задних ворот. Бабка Матрёна знает про плащ. Боится говорить при людях. Сейчас, пока все на празднике».
Я перечитала её дважды. Бабка Матрёна ночевала в сушильне и могла видеть, кто взял плащ в ту ночь. Она была мне очень нужна, и именно поэтому я остановилась.
Я видела слишком много людей, попавших в ловушку: свидетелей, которые шли на встречу «с человеком, который знает правду», и не возвращались, следователей, которые ехали по адресу из анонимки и находили там засаду. Схема всегда одна: тебе предлагают то, что нужнее всего, и ровно тогда, когда ты одна.