Харри не знал, что ей ответить.
– Если бы у меня был выбор, я хотела бы жить здесь всю оставшуюся жизнь. И тогда я приходила бы на этот мост, хотя бы раз в неделю, и просто стояла бы на нем и смотрела вниз.
– Смотрела бы на дорожное движение?
– Да. Я люблю дорожное движение.
Внезапно она повернулась к нему. Глаза ее заблестели.
– А ты не любишь?
Харри покачал головой. Она снова отвернулась, глядя на автотрассу.
– Жаль. Угадай, сколько сейчас машин едет по дорогам Бангкока? Три миллиона. Ежедневно прибавляется тысяча машин. Автомобилист в Бангкоке каждый день проводит в своей машине в среднем два-три часа. Ты что-нибудь слышал о «Комфорт-100»? Их можно купить на бензоколонках, это такие пакетики, куда можно помочиться, если застрял в пробке. Как ты думаешь, у эскимосов есть слово для обозначения транспортного потока? Или у маори?
Харри пожал плечами.
– Подумать только, сколько они упустили, – сказала она. – Те, кто живет в местах, где немноголюдно. Подними руки…
Она схватила его руку и подняла вверх.
– Ты чувствуешь? Чувствуешь вибрацию? Это энергия людей, что нас окружают. Она наполняет воздух. Когда ты будешь умирать и решишь, что ничто тебе больше не поможет, просто выйди на улицу, вытяни руки и впусти эту энергию в себя. И ты обретешь вечную жизнь. Правда!
Глаза ее сияли, лицо оживилось, и она прижала руку Харри к своей щеке.
– Я чувствую, что ты будешь жить долго. Необычайно долго. Гораздо дольше меня.
– Не говори так, – попросил ее Харри. Ее кожа пылала под его ладонью. – Это к несчастью.
– Лучше уж несчастье, чем никакого счастья. Папа обычно так говорил.
Он убрал руку.
– Ты не хочешь вечной жизни? – прошептала она.
Он сморгнул, зная, что именно в этот миг его мозг навсегда запечатлел картинку: как они стоят на мосту, по обе стороны от них мчатся в машинах люди, а под ними сверкает диковинный морской змей. Именно так мозг фиксирует места, осознав, что возврата сюда уже не будет. С ним и раньше такое случалось: однажды ночью в бассейне Фрогнер-парка, и другой раз, тоже ночью, в Сиднее, когда на ветру развевалась рыжая грива, и в третий, холодным февральским днем в аэропорту Форнебю, где посреди фотовспышек газетчиков его ждала Сестрёныш. Он знал: что бы ни случилось, эти образы останутся с ним навсегда и никогда не поблекнут, напротив, с годами они будут все ярче и неизгладимее.
В этот момент он почувствовал на своем лице каплю. Потом еще и еще. Он удивленно поднял глаза к небу.
– Мне говорили, что дожди здесь начинаются не раньше мая, – сказал он.
– Это манговый ливень, – объяснила ему Руна, подставив лицо под капли. – Иногда такое бывает. Это значит, что созрели плоды манго. Сейчас польет как из ведра. Идем…