— Значит, понравились мои детские фотографии? — Я снова беру его в фокус. Данил, уперевшись локтями в колени, напряженно смотрит на меня исподлобья. — Выходит, не зря поднялся.
Каждый шаг к нему ощущается так, словно я вальсирую на раскаленных углях. Наступи сильнее, двинься чуть резче — сожжешь ступни.
По мере моего приближения Данил напрягается — это видно по натяжению толстовки на его плечах и заострившимся скулам.
Я подхожу вплотную, так что колени почти касаются его.
— Может быть, ты еще что-то хочешь? — предполагалось, что вопрос прозвучит шутливо, а не глухо и интимно.
Данил медленно поднимает глаза. Они пугающе черные. От ярко-зеленой радужки остался лишь узкий ободок.
Мы молча смотрим друг на друга, а через несколько мгновений его ладони ложатся на мои бедра и делают короткий толчок вперед.
Это простое движение оказывает на меня сокрушительное воздействие. Жар, скопившийся под пупком, взмывает вверх, приливая к лицу, дыхание перехватывает.
Я опускаю ладони ему на плечи, вдавливаю ногти в окаменевшие мышцы. Происходящее и то, что уже наверняка произойдет, приводит меня в состояние немой эйфории. Я часто представляла нашу близость, но в настоящем все ощущается гораздо чувственнее и острее.
Я наклоняюсь, чтобы вдохнуть больше его запаха, и дать Данилу больше возможностей для маневра. Наши дыхания встречаются — мое поверхностное и прерывистое, его учащенное и тяжелое.
Я глажу его скулу большим пальцем — непродуманное интуитивное движение. Губы Данила распахиваются в беззвучном вздохе, руки, неподвижно лежащие на моих бедрах, взрываются движением.
Одна впивается в мои волосы, притягивая мое лицо к его, другая рвет за талию, втаскивая меня к нему на колени. Наш поцелуй не имеет ничего общего с деликатным прощанием у двери моего подъезда. Он яростный, безбашенный, фанатичный.
Язык Данила вторгается в мой рот грубо и требовательно, и я с готовностью отдаюсь этому вторжению, отвечая с тем же напором, который не могу контролировать. Подаюсь промежностью к затвердевшему паху, тяну зубами его нижнюю губу. Данил задушенно стонет мне в рот. Этот звук, низкий, животный, заставляет и живот, налитый возбуждением, сильнее поджиматься.
Наши руки мечутся друг по другу, сталкиваются в порыве единого голода. Его — нащупывают пуговицы на спине моего платья, и через секунду те горохом скачут по полу.
Ткань лифа обручем оседает на талии, и ее моментально сменяют ладони Данила. Горячие, чуть шершавые, они накрывают мою грудь, сжимая до сладостной боли. Я выгибаюсь дугой, открывая себя для большего, и это моментально происходит: касания сменяются влажным давлением языка. Волна горячего наслаждения простреливает тело от сосков к промежности и оседает внутри влажной пульсацией.