— Я сказала тебе — разворачивайся! — Ван Лан буквально кричала в трубку, захлёбываясь воздухом. — Если ты сию же секунду не приедешь ко мне домой, я... я клянусь, Юн, я сама не знаю, что я сейчас натворю! Но ты горько пожалеешь об этом дне. Вы все у меня до единого пожалеете!
В трубке что-то с оглушительным грохотом сорвалось и ударилось о стену — кажется, Лан швырнула тяжёлый предмет. Следом донёсся звон разлетающегося стекла. А затем воцарилась глухая тишина, наполненная её тяжёлым, прерывистым дыханием.
Ван Юн отрешённо смотрел на гаснущий экран смартфона. Линь продолжала вести внедорожник сквозь неоновые огни.
— Разворачивайся. Отвези меня прямо к ней, — глухо приказал он.
— Юн, опомнись, нам жизненно необходимо быть на Восточном автовокзале, — Линь на секунду нахмурилась. — Мэй и Чэнь Кай уже ждут у касс с зацепкой. Мы потеряем время.
— Отвези меня к моей сестре, Линь. Это больше не просьба.
Сюин Линь несколько секунд молчала, взвешивая риски. А затем понимающе кивнула и на самом ближайшем сложном развороте резко крутанула руль влево, перестраивая тяжёлую машину на обратный курс — в сторону элитных кварталов Чаояна, к её дому, где прямо сейчас стремительно теряла контроль над шахматной доской женщина, превратившая всю свою жизнь в холодную партию.
У массивных дверей её квартиры Юн коротко бросил Линь: «Жди меня внизу, на парковке. Я поднимусь сам». Она не стала спорить. Лишь спокойно склонила голову и осталась сидеть в салоне — прямая, собранная и неподвижная, словно фарфоровая статуя.
32.2. Поле битвы
Входная дверь апартаментов оказалась не заперта. Ван Юн медленно переступил порог и замер прямо на стыке мраморного пола.
Вся её роскошная квартира, обычно вычищенная клинингом до стерильной музейной безупречности, напоминала разгромленное поле битвы. Осколки дорогого хрусталя сплошным ковром устилали тёмный лак паркета, переливаясь под люстрами, словно небрежно рассыпанные бриллианты. Смятая, разорванная шёлковая подушка с ручной вышивкой валялась в дальнем углу холла. Тяжёлый дизайнерский журнальный столик был перевёрнут набок.
Ван Лан неподвижно стояла в самом центре этого хаоса — босиком, с растрёпанными, дикими волосами и мертвенно-белым от ярости лицом. В правой руке она мёртвой хваткой сжимала острое, как бритва, горлышко разбитой бутылки — кажется, того самого коллекционного французского шампанского, которое она всегда требовала подавать к её прилёту в Пекин. В левой был телефон, которым она тут же швырнула в стену. Сенсорный экран пошёл глубокими трещинами, однако матрица ещё светилась изнутри: на дисплее горела та самая фотография Алисы Светловой с закрытого показа, где русская стояла в её золотом платье. Лан смотрела на этот снимок в ту самую секунду, когда брат переступил порог.