В салоне пахло выхлопом, дешёвым табаком и печёным бататом. Пожилой китаец через проход достал его из холщовой сумки и ел, не обращая внимания на тряску. Алиса прикрыла глаза. Она не спала почти сутки, и усталость была приятной, как после честной работы.
Она думала о Мэй. Та уже проснулась, прочитала сообщение и, наверное, звонит на отключённый телефон. Скоро начнёт писать — длинно, сбивчиво, с запятыми не там, где надо, — и Алиса никогда этих сообщений не прочитает. Мэй поверит: она слишком добра, чтобы не поверить. Именно она притащила ей свои серебряные туфли, именно она выпросила у знакомой стилистки платье для прослушиваний, именно она сидела в зале и плакала, когда Алиса впервые вышла на большую сцену. И вот теперь Алиса уходила, не попрощавшись.
Кай тоже поверит. Он хороший, он честный, он будет искать её по спискам авиакомпаний, не найдёт и решит, что она не хочет, чтобы её искали. И оставит её в покое — потому что уважает чужую волю.
Лан не поверит. Лан проверяет факты, и Лан будет искать.
Билет она взяла не в приложении, а в кассе, за наличные.
30.2. Изумрудный свиток
За пригородами пейзаж сменился, как по щелчку. Вместо труб и коробок пошли рисовые поля, залитые водой и отражающие небо, черепичные крыши, связки красного перца на стенах. Вдоль дороги встал бамбук, толстые стебли качались на ветру и стучали друг о друга.
Домики стояли близко к шоссе. У каждого двора сушилось на солнце бельё, на порогах сидели старики и смотрели на автобус без любопытства, как смотрят на то, что проезжает здесь каждый день. Кто-то вёл вдоль обочины велосипед с привязанным к багажнику поросёнком. Кто-то чинил сеть, растянув её на четырёх кольях.
В салоне включили радио, и мужской голос долго говорил что-то ровное, похожее на сводку погоды. Потом заиграла песня, которую Алиса уже слышала в Чаояне из открытого окна. Она не понимала слов, но мотив был простой и повторялся, и от этого почему-то становилось легче.
Алиса прижалась лбом к холодному стеклу. В России были берёзы, сугробы и своя, суровая красота. Здесь земля выглядела живой: влажной, старой, дышащей. Она ловила себя на том, что хочет запомнить каждую мелочь, каждую крышу, каждую тропинку между полями, хотя не знала, зачем ей это.
— Невероятно красиво, правда? — раздался рядом негромкий скрипучий голос.
Она вздрогнула. Соседка, миниатюрная старуха с морщинистым добрым лицом, кивнула на окно:
— Первый раз по нашему югу едешь, дочка?
— Первый, — ответила Алиса по-китайски, старательно выговаривая тоны, как учила Мэй.
— Дальше краше будет, — старуха устроилась удобнее, прикрыла глаза. — А доедешь до Гуанчжоу — там настоящая жемчужина Поднебесной. Небо тёплое, река широкая, люди едят с утра до ночи и всё время что-то строят. Сама увидишь.