Тяжёлая металлическая дверь пожарного выхода. Она пулей скатилась по ступенькам вниз. На третьем пролёте левая туфля — серебряная, Мэй, боже, Мэй ведь на коленях умоляла её быть аккуратной, — соскочила с пятки и с глухим стуком улетела куда-то в темноту пролёта. Алиса даже не подумала остановиться. Лихорадочным жестом она сбросила вторую туфлю, чтобы не хромать, и побежала дальше босиком. Холодный бетон лестницы обжигал израненные ступни.
Рывок ручки нижнего яруса — и она вывалилась на ночную улицу, в узкий, тёмный переулок позади высотки. Здесь пахло сыростью, мусорными баками и жареным кунжутным маслом из мощной вентиляции ресторанного комплекса. Она рванулась вперёд, не глядя под ноги, и подол длинного платья намотался на ржавый выступ пожарной лестницы. Тончайший шёлк с громким треском разошёлся по шву — длинная, безобразная дыра пролегла от самого бедра до колена. Золотой шёлк, эксклюзивное творение «Lan by Night», теперь свисал лохмотьями.
Алиса замерла на мгновение посреди темноты, судорожно прижимая разорванный край ткани к обнажённой ноге. Затем затравленно огляделась по сторонам. Она была абсолютно одна в этом холодном бетонном колодце, босиком, в рваном вечернем наряде, залитом шампанским и горючими слезами — она даже не зафиксировала момент, когда именно заплакала.
Она побрела вперёд по асфальту, сама не зная куда. Просто инстинктивно уходя как можно дальше от сияющих панорамных окон шестьдесят шестого этажа. Смартфон остался наверху, где и её маленький вечерний клатч. Они так и остались лежать на столике Чэнь Кая. «Нет повести печальнее на свете...» — прямо сейчас эта строчка звучала в её сознании уже не как красивая театральная цитата, а как окончательный, пожизненный приговор.
Где-то совсем близко шумел и пульсировал огнями ночной Пекин. А здесь, в подворотне, было оглушительно тихо и зябко. Алиса бессильно опустилась на какой-то перевёрнутый деревянный ящик у стены и крепко обхватила плечи руками, пытаясь унять крупную дрожь.
Что ей делать теперь? Куда идти в таком виде? Кто она теперь для этого города — та самая сумасшедшая русская, которая посреди элитного приёма крушит хрусталь одним звуком? Та таинственная незнакомка, которую Ван Юн только что видел в упор, узнал её голос и, скорее всего, уже окончательно сложил этот безумный пазл в своей голове?
Ван Юн.
Она до боли зажмурилась, вспомнив его лицо. В ту роковую секунду, когда хрустальный бокал в руках инвестора разлетелся на тысячи осколков, рэпер стоял посреди террасы и смотрел строго на неё. И в его тёмных глазах не было ни капли ужаса или брезгливого осуждения. Там горело абсолютное, глубинное узнавание. Тот самый пронзительный взгляд, который она больше всего на свете боялась однажды поймать на себе.