— Деюшка, лови! Ну лови же! — звонко крикнула Мирка, мысленно отправляя в мою сторону сияющий шар.
Мяч лазурного пламени, размером с мою ладошку, послушно закружился в воздухе, мерно и тепло вибрируя. К нему категорически запрещено прикасаться пальцами — от прямого контакта с кожей сфера мгновенно растворялась, издавая мерзкий писк и разлетаясь на тысячи безопасных искр. Но мне сейчас совсем не хотелось играть. Холодная, тугая тоска с самого утра сжимала мне горло. Шарик жалобно звякнул, опустился на мраморный пол и растаял.
— Дея, ну замри ты хоть на секунду! — Любава строго нахмурила лоб и сердито поправила русую чёлку, даже не повернув головы. — Ты так сильно грустишь и плачешь про себя, что у меня все мысли разлетаются! Я не могу удержать этот хрустальный додекаэдр в воздухе. Посмотри, из-за тебя грани уже пошли рябью!
Люба, вторая моя школьная подружка, всегда была слишком правильной для своих стремительных семи лет. Её папа, главный архитектор нашего города, учил её идеальной точности и законам симметрии. Люба умела силой мысли заставлять прозрачные плитки мозаики складываться в идеальные парящие замки. Она вечно важничала, ходила с идеально прямой спиной и любила читать мне нотации, совсем как взрослые чиновники. Вот и сейчас стеклянный мячик из двенадцати ровных граней, который она заставляла летать над плитами и переливаться бирюзовыми искрами, жалобно звякнул и начал таять в воздухе.
— Ты портишь всю нашу игру! — обиделась Любава.
Я сердито отвернулась от неё к краю балкона. Моё лёгкое белое платьице развевалось от ветра, а длинная платиновая коса с вишнёвыми лентами смешно колотила по спине. На голове, чуть-чуть сжимая лоб, прохладно сидел Серебряный Венец — символ нашей семьи. Стоило мне разволноваться, как руны на нём начинали ласково, тепло мерцать, пытаясь успокоить горячие иголочки обиды, которые от подступающих слёз начинали колоть меня прямо изнутри. Внутреннее солнце в моём сердце судорожно сжалось от грустных мыслей. Обида покатилась горячим комком по горлу.
Я украдкой поглядывала на белокаменные Храмы внизу, надеясь, что всё это окажется просто дурным сном. Наш огромный Асгард Ирийский лениво заливало ровным золотым светом утреннее солнышко. Город уютно устроился прямо на слиянии двух большим, шумных рек — Ирия и Оми, а под нашими ногами высился циклопический каменный замок Междуречья, удерживающий защитный периметр. На картах Метрополии эта благородная, укрытая Обережным куполом земля Сибири всегда обозначалась старинным гордым логом Гранд Тартария [2]. Сама наша резиденция крепилась прямо на огромных каменных плитах, поднятых из глубин земли. Терраса застыла высоко в небе, прямо над верхушками стометровых кедров. Снизу казалось, будто это лёгкие сказочные облака, которые зацепились за ветки деревьев и качаются на весу. В Асгарде всегда было удивительно тепло и хорошо, хрустальные шпили круглосуточно защищали нас, удерживая вечное ласковое лето. Но далеко за пределами нашего купола шумит дикая Сибирь и дуют пронзительные северные ветры, а небо сейчас казалось тусклым, прячась за облаками, похожими на рваную лебяжью вату.