— Простите, я случайно подслушала ваш разговор.

О, помяни чёрта… Плетущийся сзади светящийся шарик оранжевого цвета заговорил со мной, причём красивым, что я не мог не отметить, женским голосом. Так ведь тоже поди какую-нибудь гадость совершила при жизни.

— Мне так одиноко здесь… Я словно спала, терзаемая видениями из своей прошлой жизни, а тут вы, и я будто проснулась.

— Я рад за вас, — сказал равнодушно. — Ну а вас за какие грехи сюда?

— Руки на себя наложила. Не смогла пережить утрату единственной дочки. Муж-то ещё в прошлом году утонул, в шторм попал, одна я нашу Даринку растила.

Ну эта хоть не убийца. Разве что самоубийца, что почему-то считается ещё большим грехом. Подпустив в голос сочувствия, спросил:

— Заболела или что?

— Так ведь этот Гардус, сосед мой, её убил.

Вот же ни хрена себе! Чего только в жизни не случается… Вернее, и после жизни тоже.

— Жалею только, что не встречу здесь душеньку дочки своей. Она в свои восемь лет и согрешить-то не успела. Хотя… Наверное, я о себе слишком думаю, а ей, моей Дариночке, пусть будет хорошо в Верхнем мире. Мысль об этом меня будет согревать, я же готова пить из чаши страданий вечно.

М-да, чевой-то жалко мне стало эту тётеньку. Хотя какая она тётенька, по голосу лет тридцать, а то и меньше. Мало того, что муж утоп, так ещё и дочку единственную убили, и не просто убили, ещё и мёртвую изнасиловали. У-у, гнида!

Мысленно потянулся к окончательно скукожившемуся Гардусу, и в следующее мгновение случилось что-то странное: едва тлеющий шарик, в котором помещалась гнилая душа рыбака, вдруг стал сжиматься, превращаясь в маленькую точку, а затем неожиданно взял и лопнул, только багровое искорки прыснули в разные стороны.

Неужто это я так его? Обалдеть! Интересно, он совсем что ли развоплотился или просто свалил с перепугу ещё куда-то? Не успел я додумать эту мысль, как из окружавшей нас тьмы выдернулся горящий плазмой отросток, схватил меня и потащил куда-то прочь. А в следующий миг я уже оказался в помещении со сводчатым потолком, который, как и стены, был выложен крупным камнем. В специальных держателях-кронштейнах горели факелы, бросая дрожащий свет на стол, за которым расположились трое в чёрных мантиях и таких же чёрных конфедератках с кисточками.

Все трое были немолоды, но бород не носили. Они смотрели на меня так, будто я заноза под их кожей, мелкая, но надоедливая неприятность. А я гадал, реальны ли они или это игра моего воображения, как и предупреждал Светлый. Наконец один из сидевших с краю шепнул что-то на ухо занимавшему место в центре, подсунув ему бумагу, с которой тот сверился. Тот, подняв на меня взгляд, сказал: