— Спасибо доктор, — сказал я, поворачиваясь к Домато и показывая регенту спину. — А второй?

Домато покосился на экран, отражающий показатели, с которыми имели дело в соседнем боксе.

— Сложно сказать. Смерть мозга — штука специфическая, возможно будут утеряны какие-то функции, часть памяти, но может — и выкарабкается.

Доктор повернулся ко мне, глянул в глаза. Прищурился.

Да, вот Домато, пожалуй, понимал, с кем имеет дело, и чем я сейчас займусь. Но вмешиваться он явно не собирался.

Интересно, а мог бы?

Но ведь это он разложил на расстоянии моей вытянутой руки все эти хитрые медицинские «ножи». Он знал, что мы с Элиером облазили здесь всё…

Регент шагнул ко мне, подставляясь уже так, что дальше некуда. Идиот, чтоб его дакхи съело.

Я чуть отклонил корпус.

Всё остальное практически слилось во времени. Истошно завизжал Пфайфер, обмяк в моих руках полузадушенный регент…

— Хватайте его!

Это Пфайфер.

— Стоять!

Голос Домато обдал таким холодом, что и у меня по телу побежали мурашки.

— У него в руках дискрепторный скальпель! Для регента — это мгновенная смерть мозга. Спасти невозможно.

И — тишина. Мертвенная тишина, прерываемая лишь шелестом подошв регента, которого я тащил из смотровой.

У дверной мембраны я остановился и сказал ещё раз:

— Спасибо, доктор.

Я знал, что на следующие три месяца — Лес в безопасности. И у них, и у нас медики приносят одну и ту же клятву, где ясно сказано, что они подчиняются не военному командованию, а профессиональному долгу.

А через три месяца — никто не знает, что будет.

Я посмотрел на бледно-зелёного Пфайфера:

— Не надо было входить в смотровую без дезинфекции, — усмехнулся невесело и скомандовал: — Проводи нас, барон. В коридор ты пойдёшь первым.

Зашипели дверные мембраны, и морально понукаемый мною Пфайфер шагнул в набитый бойцами коридор.

Дар визга он на время потерял, и командовал из-за его спины я.

Самым трудным оказалось отойти от смотровой метров на пятьдесят, потому что Пфайфер совершенно остекленел, и я боялся, что он упадёт, что у бойцов не выдержат нервы — а они-то плохо понимали, что за оружие я держу в руках.

Но до шлюза мы всё-таки дотянули.

Там я оттолкнул Пфайфера и выпустил на волю всё, что во мне скопилось — и боль, и раздражение, и злость.

В шлюпке меня долго трясло.

Я ещё ни разу так не срывался. До тошноты, до помутнения рассудка.

Перед глазами стояли лопающиеся по ходу главного кабеля переборки, и разлетающиеся люди в белой и чёрной форме.

Оставалось только надеяться, что все живы, не хотелось портить отношения с Локьё.

А этот выродок регент? Жив? Или?..