Она пришла, когда гроб уже опускали, — встала чуть в стороне, в своём платке и пальто, оперлась на ручку тележки. Тележка была пустая.
Никто не сказал речь. Никто не плакал. Серёга кашлянул и сказал:
— Ну. Земля пухом, Семёныч.
И начал закапывать.
Костя стоял и смотрел, как мёрзлые комья стучат по крышке. Стук был глухой, неправильный — будто стучат в дверь, за которой никого нет. Он всё ждал, что кто-то придёт. Хоть кто-то. Сын — тот самый, «лучшему папе». Соседи. Кто угодно.
Никто не пришёл.
Когда холмик был готов, Костя достал из кармана то, что взял с собой: гранёную стопку из будки и кусок «Бородинского» в пакете. Налил из маленькой бутылки, купленной по дороге в ларьке, — нормальной, не палёной. Поставил стопку на холмик. Накрыл хлебом.
Серёга посмотрел и одобрительно кивнул.
— Правильно, — сказал он. — По-людски.
Копщики ушли. Костя остался. Бабка тоже осталась. Подошла ближе и долго смотрела на холмик, шевеля губами.
— Тридцать лет ворота держал, — сказала она наконец. — Каждую ночь. Ни разу не пропустил. Ни на праздник, ни когда хворал.
— Вы его знали?
— Все его знали. — Бабка поправила платок. — Он всё тебя ждал.
Костя повернулся к ней.
— Меня?
— Каждую осень говорил: скоро мой придёт. Я думала — сын. А он мне: нет, Петровна, сына не вернёшь. Мой — это другое. — Она посмотрела на Костю светлыми выцветшими глазами. — Ну вот. Пришёл.
— Я не понимаю.
— А и не надо пока. — Она взялась за тележку. — Нина Петровна я. Если что — на сто шестом, по воскресеньям. К мужу езжу.
Она отошла на пару шагов, остановилась и, не оборачиваясь, перекрестила его через плечо. Быстро, мелко. Как стряхнула крошки.
— Хлеб не забывай, — сказала она. — Теперь твоё.
Ключ от будки нашёлся у Кости в связке, среди его вещей. Семёныч, видимо, сунул его ещё в первую ночь, а он и не заметил. Ещё один карман, ещё одна вещь, о которой ему не сказали.
В будке было холодно. На столе стояла кружка «Лучшему папе» с засохшим чайным кругом на дне. Недоразгаданный кроссворд. Пачка «Примы», в которой оставались две сигареты. Пахло табаком и яблоками — уже слабее, будто запах тоже собирался уходить.
Костя включил обогреватель. Поставил чайник. Взял свою кружку, с отбитой ручкой. Вторую трогать не стал.
Потом сел за стол и открыл тетрадь.
Первую страницу он уже знал наизусть. Дальше было так.
«Тебя теперь будут видеть. Все. Не бойся тех, кто кивает. Бойся тех, кто зовёт».
Костя вспомнил бабку на груди у старика. Вежливый соседский кивок. Его передёрнуло.
«Хлеб — „Бородинский“. Водка — нормальная. Им не жалко, им обидно».