Осень того же года круг показал сам. Костя не просил. Он бы не стал просить.
Октябрь. Ночь. Та же хрущёвка, только темно. Семёныч спал на диване в большой комнате, не раздеваясь, в рабочих штанах: пришёл со смены и упал. На тумбочке будильник, стрелки — без пяти три.
В соседней комнате — маленькой, с плакатами на стенах, с гитарой в углу — кровать была пустая. Одеяло откинуто. На подушке вмятина.
Без двух три Семёныч открыл глаза.
Не от звука. От тишины. Костя знал эту тишину — плотную, как подушка на голове. Будильник перестал тикать. Холодильник перестал гудеть. Семёныч лежал и слушал её, и лицо у него менялось — медленно, как меняется лицо человека, который понимает что-то раньше, чем успевает подумать.
Он встал. Пошёл в маленькую комнату. Включил свет. Постоял над пустой кроватью.
— Витька, — сказал он.
Тишина.
Второй раз он звать не стал. Он побежал.
Костя смотрел, как он бежит по ночному двору — в тельняшке, в рабочих штанах, в тапках на босу ногу, — по улице, через переезд, вдоль путей. Тогда ещё были рельсы, и шпалы, и щебень, и Семёныч бежал по шпалам, как бегал всю жизнь, не глядя под ноги: он знал на своём участке каждую шпалу. Мимо гаражей. Мимо бетонного забора. К мосту.
У края оврага стояли трое пацанов. Белые, трясущиеся, мокрые от слёз. Один сидел на земле и раскачивался.
— Где? — спросил Семёныч. Одно слово.
— Он… он пошёл, дядь Вань, — сказал один, заикаясь. — На спор. Мы сказали — слабо. Он пошёл. До середины. А потом встал и говорит: «Пацаны, тут вода». А там же нет воды. Там сухо. А он… он…
Семёныч не дослушал.
Он спустился в овраг. Не по тропинке — напрямую, по склону, по бурьяну и глине, съезжая, падая, вставая. Костя видел, как он ищет. В темноте, руками, по сухой траве. Как зовёт — уже не «Витька», а без слов, просто голосом, как зовёт зверь.
Потом нашёл.
Смотреть Костя не стал. Отвёл глаза от круга — в песок, в ботинки, в ракушки у ног. Он не мог на это смотреть. Не хотел.
Но слышал.
Не крик. Крика не было. Был звук, какой бывает у мужиков, когда они поднимают что-то очень тяжёлое и не могут поднять. Долгий, сдавленный, сквозь зубы.
Когда Костя снова посмотрел, Семёныч поднимался по склону оврага. На руках у него был Витя. Длинный, тощий, в джинсовке. Мокрый с головы до ног — хотя вокруг было сухо, хоть спички зажигай. С волос капала вода. Длинные руки висели и качались в такт шагам.
Семёныч нёс его наверх. Медленно. Шаг за шагом. Больше ни разу не упав. Как несут, когда нельзя уронить.
Голосом было нельзя. Звонком тоже: он попробовал, и теперь телефон в будке звонил без него.