Или вот так.
С той весны у зелёных ворот стояло две стопки.
Имена он держал на чётках.
Рустам тогда сунул их ему в карман: «От отца. Вернёшь». Тридцать три бусины, тёмные, гладкие от чужих пальцев. Он перебирал их каждую ночь, пока выключен мир, по одной: бусина — имя.
Мама. Тёма. Семёныч. Витя. Нина Петровна. Рустам. Баба Нюра. Лёха. Валера. Дядя Серёжа. Тётя Валя. Лидия Павловна. Фарход.
Имён набралось меньше, чем бусин. На остальные он клал что помнил. «Шапку надень». «Бородинский». «Пункт первый». «Всё нормально».
Пока перебирал — помнил.
Про него тем временем сложили сказку. Он слышал её летним вечером, с набережной: трое пацанов сидели на парапете с чипсами и болтали ногами над водой.
— …а на том берегу сидит дед с ведром. Рыбак. Кто в три ночи на воду посмотрит, того он на удочку ловит и к себе утаскивает.
— А чё он ловит-то?
— Тех, кто не спит.
— Гонишь.
— Мне брат рассказывал. У него друг видел.
Врали, конечно. Никого он не ловил. Он держал.
Он ждал.
Пока ждал, нашёл в кармане поплавок. Красный, пенопластовый, самодельный. Зачем тот лежал в кармане, он не помнил. Но на удочке должен быть поплавок — это помнили руки. Он снял с лески гайку и привязал его на место.
Поплавок лёг на воду и замер.
По мосту шли. Доски поскрипывали. Гирлянды мигали — красный, зелёный, жёлтый.
Пацан был худой. Это он заметил сразу, раньше всего остального. Синяя куртка с белой полоской. Из кармана торчала шапка.
— Сядь, — сказал он. — Чего стоишь.
Слова были готовые. Он не знал, откуда их берёт: они лежали во рту, как лежат в кармане ключи. Рядом стояло второе ведро, перевёрнутое. Когда он его поставил, он тоже не знал.
Пацан сел.
— Как ты?
— Нормально.
Что-то шевельнулось. Далеко, на самом дне, где бусины.
— Ага, — сказал он. — Всё нормально. Я так тоже говорил.
Когда говорил — не помнил. Помнил, что врал.
— Шапку надень. Простынешь. Тут сыро.
Пацан достал шапку и надел. Руки у него не слушались. Серая, вязаная. Точно такая была на нём самом, под ушанкой. Откуда — он не помнил.
Потом он развернул газету с хлебом. Пацан сказал «не буду», и это было правильно: в первый раз так и надо.
— Ничего. Придёшь ещё.
— Как тебя зовут? — спросил пацан.
Он честно поискал. Долго. Там, где лежало имя, было гладкое место.
— Не помню.
Пацана кто-то держал за руку — там, на другом берегу. Это было видно по тому, как он сидел: одним плечом назад.
— Иди. Тебя там держат.
Пацан ушёл. Он остался ждать. Ждать он умел.
Пацан, который приходил, прожил тот же ноябрь.
Те же 312 рублей в приложении. Та же Австралия на потолке. Тот же Тёма с верхней койки: «Сопромат. Я ж говорил». Мама: «Ты поел?» — «Поел». «Стипендию дали?» — «Дали. Всё нормально». Объявление между «Сниму порчу» и «Куплю волосы дорого», два язычка в карман, автобус, который не пришёл. Сто шестой, бабка с тележкой, мелкий быстрый крест. Дед на пороге будки: «Опять ты…» — «Чего?»