Слово в слово. До запятой.
Кроме одного.
В будке над столом висел пожелтевший тетрадный лист. «ПРАВИЛА НОЧНОЙ СМЕНЫ». Пацан прочитал все пять пунктов. Про то, что нельзя отвечать, если зовут. Про ночные похороны.
И не хмыкнул.
Не спросил: «Это чё, квест?» Прочитал ещё раз, медленно, и сел.
Семёныч, который разливал чай, поднял голову.
— Не смеёшься?
— А надо?
— Обычно смеются.
— Не смешно чё-то, — сказал пацан. И сам не понял, почему не смешно.
Вот и всё, чем тот ноябрь отличался. Одним «хм».
Дверь в Дмитриевскую он открыл. Врач на выписке долго смотрел на снимок: «Четыре полосы, и все одной длины. Собаки так не кусают». Ворота снесли. Тёма ответил бате. Всё остальное сошлось.
Во второй раз пацан пришёл бегом.
Шапки на нём не было. Сдуло на мосту: он видел, как она, серая, кувыркнулась и легла на воду.
— Пришёл, — сказал он. — Ну, садись.
— Отдай его!
Там, на воде, кто-то лежал — молодой, раскинув руки. Кто это, он не помнил. Помнил, что река берёт, а он не держит. Он вытянул перед собой руки, ладонями вверх. Показать. Они дрожали.
— Не держат, — сказал он. — Сто лет сижу. Или тыщу. Не помню.
Это была правда. Единственная, какая у него осталась.
— Сядешь — удержишь. Она молодых слушается.
Он развернул газету. Отломил.
— Помяни меня.
Пацан смотрел на хлеб. Долго. По лицу было видно, о чём он думает: о ком-то, кого надо вытащить. О ком-то, кому завтра позвонят. Он знал, что это значит. Знал — и сел.
Пацан ел. Он смотрел, как тот ест. Ешь, ешь. Худой какой.
Когда пацан подобрал с ладони последние крошки, его собственную левую ладонь обожгло. Он посмотрел. Рядом с четырьмя белыми проступала розовая.
Он не удивился. Он не помнил, сколько их должно быть.
Дальше руки всё делали сами. Смотали леску, виток к витку. Положили удочку. Сняли ушанку.
— Надень. Тут сыро.
Под ушанкой на нём осталась вторая. Серая, вязаная. Он потрогал её. Тёплая. Эту он не отдал.
Свёрток с хлебом — пацану в руки.
— Там ещё осталось. Для следующего.
И тут он понял, что надо сказать ещё что-то. Главное. Оно было важнее хлеба, оно лежало где-то тут, под шапкой, он столько лет нёс его сюда —
— Ну… — сказал он. — Всё нормально будет.
Не то.
— Мамке…
Дальше была полка, с которой всё сняли.
Он постоял над этим словом, сколько мог. Потом поднялся, упираясь руками в колени. Хлопнул пацана по плечу. Два раза. Как это делается, он не знал.
— Спасибо, сынок.
У воды он разулся. Ботинки поставил на песок, рядом с теми, чужими, которые простояли тут всё его время. Две пары. Одинаковые. С одним и тем же стёсанным углом на левом каблуке.
Вода была тёплая. Как доски на мосту.