— Пап, это уткам?
— Не. Это дяде Косте.
— А он где?
Тёма посмотрел на воду. Прямо на него. Не видя.
— На работе, — сказал он.
Рустам носил лепёшку каждую ночь на пятницу. Однажды пришёл днём, достал телефон и долго держал его экраном к воде: девушка в белом халате, в руках диплом, серьёзная, как на документы. Старшая. Врач. Осенью он уехал домой — достраивать дом, к которому двенадцать лет прибавлял по комнате. Лепёшки стал носить Фарход.
Артём Вадимович приходил по субботам, раз в две недели, с сыном — кормить уток на пруду, который сам вырыл. Уходя, оставлял на парапете половину шоколадного батончика. Домофон у него больше не звонил.
В домовом чате «Калиновых садов» писали: «Соседи, кто оставляет хлеб на набережной??? Это антисанитария, крысы. Давайте уважать общее пространство». Управляющая компания хлеб убирала. К вечеру он лежал снова.
Вода ушла из подвалов, и в дома вернулись те, кто уходил.
Он видел это не глядя, краем ряби. В хрущёвке у переезда блюдце на кухне снова пустело к утру. В бане на Заречной после полуночи кто-то парился один и стучал ковшом по лавке, когда живые засиживались. В брошенном пионерлагере за городом кто-то ночами сматывал в клубки бельевые верёвки, а к рассвету распускал. На карьере в июле на бетонной плите сидели трое и расчёсывались; одна была в купальнике, какие носили при Брежневе. В августе, в самый зной, по полю за объездной шла женщина в белом и трогала колосья, и комбайнёры в полдень глушили моторы и лезли в тень под комбайн, сами не зная зачем.
Никто из них никого не звал. Они жили своё. Ему кивали.
А однажды леска легла далеко в сторону, и круг показал город, которого он не знал.
Мост там был бетонный, автомобильный. Ворота — сварные, зелёные. Будка из белого кирпича. У ворот на картонке лежал хлеб и стояла стопка. Хлеб был белый: у них, видно, брали белый.
В будке сидел мужик и держал себя за запястье.
Костя смотрел на него просто так, как смотрят на попутчика. Сутулый. Седой. Небритый. Без двух три мужик встал и выключил свет, в три — сел. А когда отпустило, кашлянул и сказал себе под нос:
— Ну всё. Всё. Нормально.
Его голосом.
Костя перестал дышать. Нос. Нос был тот самый — который он видел сбоку через стекло «Волги» и который носил сам.
На подоконнике у мужика лежал кнопочный телефон. Каждую ночь, отсидев своё, он брал его и набирал номер. По памяти, не глядя. Одиннадцать цифр. Смотрел на них. И стирал, по одной.
Мама столько лет думала, что он ушёл.
Он не ушёл. Он заступил.
Мужики у нас так, говорил дядя Серёжа. Не умеют, когда больно. Умеют уходить. Или пить.