Он потерял шапку.
А потом увидел Тёму.
Тёма лежал на воде. Не плыл, не тонул — лежал на спине, раскинув руки, как летом на озере, когда лень грести. Глаза открыты. Лицо спокойное. Почти счастливое. Течение медленно несло его к тому берегу, как несло гробы.
А рядом по воде шёл человек. Шёл, как по асфальту, не проваливаясь. Большой, в рабочей куртке, с прокуренным лицом. Держал Тёму за руку. И что-то говорил ему — тихо, ласково, наклонившись.
Здесь не было ни утра, ни вечера.
Костя понял это не сразу. Он сидел на ведре и ждал рассвета, как ждал его на сменах в будке: вот сейчас посереет над оврагом, вот залают собаки, вот пройдёт первый сто шестой. Но небо над рекой оставалось одного цвета с водой — цвета мыльной пены в раковине общаги. Туман не редел и не густел. Гирлянды не горели. Река текла.
Он посмотрел на свои руки.
Они лежали на коленях. Чужие. Жилистые, с выпуклыми синими венами, с тёмными пятнами на тыльной стороне, как на старых яблоках. Ногти толстые, жёлтые. На левой ладони — четыре полосы. Три белые. Одна розовая.
Он сжал пальцы. Пальцы послушались. Медленно, с хрустом в суставах.
Это были его руки.
Он потрогал лицо. Под пальцами была щетина — жёсткая, густая, с проседью. Морщины у глаз. Глубокие борозды от носа ко рту. Своего лица он не видел — в воде на месте лица была тень, — но пальцы видели за него. Это было лицо мужика, которому за пятьдесят. Или за шестьдесят. Или за сто.
Ему было двадцать.
Он попробовал встать.
Колени хрустнули. Спина отозвалась тупой болью — как у мамы, когда она мыла полы в поликлинике. Он упёрся руками в колени, поднялся — и река вздрогнула.
Вода у ног вспухла. Поднялась сразу, будто кто-то открыл шлюз, накрыла ботинки, стоявшие на песке, лизнула край пальто. Из тумана донёсся шум. Не плеск — гул. Как в трубах, когда у соседей сверху набирают ванну. Только во всём городе разом.
Он сел обратно. Быстро, неловко, чуть не промахнувшись мимо ведра.
Вода постояла. Подумала. И медленно отступила. Ботинки снова оказались на сухом песке, мокрые по самую шнуровку.
Костя сидел и дышал. Сердце колотилось — старое, тяжёлое, с перебоями.
Вот, значит, как. Сидеть.
«Можно держать, — говорил тот, на ведре. — Сидеть тут. Не вставать. Тогда держится».
Он посмотрел на пень с подлокотниками из корней. Трон. Пустой. Вросший в песок, тёмный, гладкий, будто отполированный тысячей лет. Костя смотрел на него долго. Пень звал — не голосом, а так, как зовёт мягкое кресло, когда ты отстоял двенадцатичасовую смену. Сядь. Удобно. Спина отдохнёт.
Костя отвернулся. Остался на ведре.