Теперь он понимал, почему тот не садился.
Удочка лежала на песке, смотанная виток к витку.
Костя взял её. Бамбук был тёплый, гладкий, вытертый ладонями до блеска. В двух местах — у рукояти и посередине — обмотан синей изолентой. Он размотал леску, неумело, путаясь, — он в жизни не рыбачил — и забросил. Поплавок шлёпнулся в воду метрах в трёх. Красный, пенопластовый, самодельный.
И Костя почувствовал реку.
Через леску, через бамбук, через ладонь со шрамами — будто взялся за провод под током. Река тянула. Не рыбой — вся. Огромная, тяжёлая, медленная, она тянула вниз и вперёд, к тому берегу, и в этой тяге было что-то живое. Голодное. Как у собаки, которая тянет поводок к мусорке.
Он упёрся. Не руками — чем-то другим, чем-то внутри. Леска натянулась и загудела.
И река успокоилась. Не до конца. Но тяга стала ровнее. Как пульс у человека, которого наконец перестали трясти.
Вот как он держал. Вот что делал тот, на ведре, все эти годы. Сидел и держал реку на удочке. Как держат за запястье.
Костя сидел и держал.
И тогда он заметил рябь.
Вода у поплавка была не гладкая. По ней бежали круги — мелкие, частые, будто где-то шёл дождь. Только дождя не было. Костя пригляделся. В каждом круге что-то было. Как в окне маршрутки ночью, когда смотришь на своё отражение, а сквозь него — улицу.
В одном круге была кухня. Чужая, маленькая, с клеёнкой в цветочек. Женщина в халате спала, уронив голову на стол. Часы на стене показывали три.
В другом — лестница в подъезде. Пустая. Лампочка не горела.
В третьем — окно девятиэтажки. Тёмное.
Он смотрел, и кругов становилось всё больше, и в каждом был город. Его город. Ночью. В три часа.
И окна были тёмные. Все.
Никто не просыпался. Никто не шёл к двери. Никто не стоял в коридоре, слушая мамин голос. Город спал — тяжело, по-зимнему, как спят после смены.
Река держалась.
Костя сидел на ведре, сжимал бамбук старыми руками и плакал. Беззвучно, как Тёма над Лёхиной сковородкой. Он не знал отчего. Оттого, что получилось. Оттого, что всё.
Тёму он нашёл не сразу. Круги показывали то, что хотели, — или то, что хотел увидеть Костя, он не понимал. Просто смотрел, и в какой-то момент в одном из кругов оказалась больничная палата.
Та самая. Шесть коек. Запах хлорки, кажется, доставал даже сюда, сквозь воду.
Тёма лежал у окна под капельницей. Бледный, худой, с синяками под глазами. Спал.
А рядом на стуле сидел мужик.
Большой, в рабочей куртке, с прокуренным лицом. Небритый, мятый, с дорожной сумкой у ног — видно, прямо с поезда. Он сидел, сгорбившись, и держал Тёму за запястье. Держал и не отпускал. Хотя никто не звал. Хотя было тихо.