И на середине восьмого звонка Костя отпустил леску.
Не дёрнул — просто отпустил. Устало. Без злости. Как кладут трубку, когда понимают, что на том конце не ответят — и не надо, чтобы отвечали.
Утром он смотрел через рябь, как пацан сидит за столом в будке с тетрадью и пишет. Медленно, старательно, с хвостиком на «д».
«Телефон в будке не брать. Он ни к чему не подключён».
Костя смотрел, как он пишет, и не знал, чего в нём больше — облегчения или отчаяния.
Он попробовал ещё раз. Через две ночи.
Он знал, чья это ночь. Помнил. Тёмина. Тёма в будке один, с журналом, с печеньем для Чавкала. Тёма, который ещё ничего толком не боялся.
Костя думал: Тёма возьмёт. Тёма не читал ту строчку в тетради — Тёма вообще читал тетрадь по диагонали. Тёма возьмёт, и я ему скажу. Не про себя — про него. «Не бери однушку в ипотеку». «Не слушай батю ночью». «Увези Костю. Хоть силой, хоть за шиворот. Увези его к маме и не пускай обратно».
Он зацепил провод. Потянул.
Телефон зазвонил.
Тёма подскочил на раскладушке. Выругался — Костя видел, как шевельнулись губы. Схватил себя за запястье. Уставился на телефон.
Два. Три. Четыре.
Костя поднёс ладонь к уху. Слушал линию.
Вода. Сразу, громче, чем в прошлый раз. И в воде — уже не колыбельная. Голос. Мужской. Низкий, хриплый, прокуренный.
«Тёмка… Сын… Возьми трубку. Это я».
Пять.
Река не ждала. Она уже знала, кого звать. Она сидела в его леске, как червь в яблоке, и говорила его звонком чужим голосом.
Шесть.
Тёма встал. Протянул руку. Костя видел его лицо — растерянное, детское. Тёма думал: вдруг это Костя. Вдруг что-то случилось.
Тёма коснулся трубки.
Костя рванул леску.
Со всей силы, всем старым телом — так, что ведро под ним качнулось, а река у ног вздыбилась. Леска лопнула. Вырванный из провода крючок хлестнул по пальцам и впился в подушечку большого. Кровь брызнула на песок.
Он хотел увидеть его живым. Просто увидеть.
Не предупредить, не спасти, не изменить — после телефона Костя уже понимал, чем кончаются его «изменить». Просто посмотреть на деда, который наливал ему чай в кружку с отбитой ручкой. Который держал его за запястье в первую ночь. Который шёл к нему в Дмитриевскую и не дошёл.
Он забросил леску в туман — далеко, ещё дальше, чем в тот раз, когда писал в тетради. И стал ждать, какой круг разойдётся.
Круг был жёлтый от лампы. Кухня.
Маленькая, хрущёвская, с газовой плитой на четыре конфорки, из которых работали две. Обои в цветочек, отклеившиеся у потолка. Холодильник «ЗИЛ», гудящий, как трактор. На подоконнике алоэ в банке из-под майонеза. На стене отрывной календарь.