Из комнат по одному выходили люди. Становились в дверях кухни. Молчали. Кто-то принёс хлеб. Кто-то — тарелки. Ели лук на хлебе стоя, человек двадцать на маленькой общажной кухне, и никто ничего не говорил.
Когда лук кончился, Тёма вытер руки о джинсы, взял с подоконника чёрный маркер и лист ватмана, оставшийся у кого-то от курсовой. Прилепил ватман скотчем к стене над плитой. И стал писать.
Писал долго, крупно, печатными буквами. Буквы были кривые — Тёма всегда писал как курица лапой, — но читались.
«ПРАВИЛА НОЧНОЙ СМЕНЫ. ЭТАЖ 4.
1. Если зовут по имени — НЕ ОТВЕЧАТЬ. Даже мамой. Даже бабушкой. Даже если очень надо.
2. В 3:00 из комнаты не выходить. Свет выключить.
3. Держать соседа за руку. Если соседа нет — держать себя.
4. В душ после 12 ночи не ходить. Вообще.
5. На кухне на ночь оставлять хлеб. Чёрный. И не жрать его, Колян, я тебя знаю».
Он закрыл маркер и повернулся к людям в дверях.
— Короче, — сказал Тёма. Голос у него был хриплый. — Я не знаю, что это. Никто не знает. Но я три месяца сидел ночами на кладбище и до сих пор живой. Потому что делал вот это. — Он ткнул маркером в ватман. — Пункт первый, долбоёбы. Кто ржёт — тот следующий.
Никто не заржал.
Колян с пятого — тот, что сорвал замок, — поднял руку, как на паре.
— А если меня позовут голосом… ну… девушки моей?
— У тебя нет девушки, Колян.
Кто-то фыркнул. Потом ещё кто-то. Потом засмеялись все — нервно, истерично, до слёз, двадцать человек на кухне, пахнущей Лёхиным луком. И Тёма засмеялся тоже. И Костя.
А потом все разошлись по комнатам, и Костя видел через приоткрытые двери, как в каждой кто-то переписывает правила себе в телефон.
Костя остался на кухне один. Смотрел на ватман. Кривые печатные буквы. Тёмин почерк, не его. Без хвостика на «д».
Он подумал: Семёныч писал правила для него. Он — для Тёмы. Тёма — для этажа. Листок передаётся дальше. Из рук в руки. Как хлеб.
Мама позвонила в восемь утра. Костя ещё сидел на койке после звонка Тёминому бате и смотрел, как Тёма лежит лицом к стене.
— Костенька, не спишь? — Голос у мамы был весёлый. Нарочно весёлый, каким она говорила, когда что-то было не так. — Я тебе смешное расскажу. Я, наверное, совсем старая стала.
— Что случилось?
— Да ничего. Мне ночью показалось, что ты пришёл. — Она засмеялась. — Представляешь? Сплю, и вдруг слышу — под дверью. Ты. «Мам, открой, это я». Так ясно, так… Я встала, тапки нашла, халат накинула. Уже к двери подошла. И тут тётя Валя снизу как застучит по батарее! Будто разбудила. Я в глазок глянула — никого. Пусто на площадке.
Костя молчал.