— Совсем старая, — повторила мама. — Сын мерещится. Ты там как? Поел?
— Мам, — сказал Костя. — Во сколько это было?
— Да ночью. Не знаю, на часы не смотрела. В три, наверное. Ну, может, в полчетвёртого.
Тётя Валя стучала по батарее. Тётя Валя с давлением сто шестьдесят, которая, наверное, сама лежала в три часа и слушала, как её зовут голосом покойного мужа, — встала и стучала по батарее, чтобы разбудить соседку сверху.
— Мам. Я приеду.
— Да зачем? У тебя же учёба, работа…
— Сегодня. Вечерним.
Тёма слышал. Когда Костя положил трубку, он повернулся от стены.
— Езжай, — сказал он. — Я держусь.
— Тём…
— Езжай, сказал. Колян у меня поспит. Он храпит как трактор — хрен кого услышишь. — Тёма попытался улыбнуться. — Я ж сам правила писал. Не дебил.
Костя посмотрел на него долго. Потом подошёл и обнял. Неловко, одной рукой, через плечо, как обнимаются мужики на вокзалах. Костя так никогда не делал. Ни с кем.
Тёма замер.
— Ты чё, — сказал он. — Прощаешься, что ли?
— Нет.
— Ну и не надо. — Тёма отстранился и отвернулся. — Иди уже. Шапку не забудь.
Поезд пришёл в полночь. Ехал шесть часов, и все шесть Костя не спал — смотрел в окно на чёрные поля, на редкие огни деревень, на столбы. В каждой деревне, мимо которой они проезжали, в каждом окне, которое ещё горело, он видел кого-то, кто ждёт трёх часов.
Город встретил его тишиной. Вокзал пустой, буфет закрыт, бабки с семечками у выхода нет — впервые на Костиной памяти. На двери вокзала висело объявление, распечатанное на принтере: «Уважаемые пассажиры! В связи с участившимися несчастными случаями просьба не оставлять детей и пожилых родственников без присмотра в ночное время».
Восемьдесят ступенек он прошёл не считая.
Мама открыла сразу — ждала у двери. В халате, в бигудях, с красными глазами.
— Ну зачем ты, Костенька, ну зачем, на ночь глядя…
Он обнял её. Она была маленькая. Меньше, чем в ноябре. Или ему так казалось.
На кухне пахло борщом — она сварила к его приезду целую кастрюлю, хотя он приехал в полночь и есть не хотел. У батареи на полу стояло блюдце с молоком. Полное. Подёрнутое плёнкой.
— Мам. Блюдце.
— А, это… — Мама махнула рукой. — Третий день не пьёт. Кот, видать, ушёл.
— У нас нет кота.
— Вот и я говорю, — сказала мама и отвернулась к плите.
Тётя Валя пришла через десять минут — услышала, что Костя приехал. В халате, с тонометром. Обняла Костю, всплакнула. Потом понизила голос и оглянулась на маму:
— Меня Толя мой зовёт. Каждую ночь. Двенадцать лет как помер. Говорит: «Валюша, пойдём домой». А я ему: «Я дома, Толя. Дома я».
Она помолчала.