В воскресенье будильник показал 5:40, и Костя встал, хотя лёг в два.
Первый сто шестой был пустой и тёмный, только над водителем горела лампочка, и по радио тихо пели что-то про любовь, которая не вернётся. Нина Петровна сидела на переднем сиденье, у окна, с тележкой между колен. Она не удивилась. Подвинулась, чтобы он сел рядом.
— Приехал, значит, — сказала она.
— Приехал.
Больше они до конечной не разговаривали.
На кладбище она пошла не к воротам, а вдоль ограды, в старую часть, где кресты были железные и ржавые, а дорожки заросли так, что зимой их угадывали только по проплешинам в снегу. Костя катил её тележку. В тележке были термос, веник, тряпки и банка с искусственными гвоздиками, выцветшими до розового.
Она остановилась у оградки, выкрашенной голубой краской. Памятник маленький, гранитный, с фотографией на эмали: мужик в ушанке, с усами, смотрит строго, будто его заставили фотографироваться. Под фотографией выбито: «Рябов Пётр Ильич. 1941–1996».
— Мой Петя, — сказала Нина Петровна. — Тоже сторожил.
Она смела снег с лавочки, протёрла тряпкой фотографию — бережно, как протирают очки, — поменяла гвоздики. Налила из термоса чаю в крышку и поставила на край памятника. Потом села на лавочку и похлопала рядом.
— До Вани тут мой Петя двадцать лет ворота держал, — сказала она. — А как помер, Ваня пришёл. Сам. Никто не звал.
— Почему?
— Из-за Вити.
Костя ждал.
— Сын у него был, Витя, — сказала Нина Петровна. — Шестнадцать лет. Хороший мальчик, на гитаре играл. Тридцать лет назад, осенью, пошли они с пацанами ночью к мосту. На спор. Кто пройдёт. Пацаны на краю остались, а Витя пошёл. Дошёл до середины — и встал. Пацаны потом рассказывали: стоит, смотрит вниз и говорит: «Ребята, тут вода». А там овраг сухой. Ни лужи.
Она помолчала.
— Отец его и нашёл. Ночью, внизу. Врачи сказали — утонул. Лёгкие полные воды. А кругом сухо, сухая трава, хоть спички зажигай.
Костя смотрел на чай в крышке термоса. От чая шёл пар.
— Мой Петя в ту осень и помер, — сказала Нина Петровна. — Сердце. Всё говорил: недосмотрел, пацана упустил. Не простил себе. А Ваня пришёл на похороны — и остался. Сказал: раз Петя не устерёг, я устерегу. Чтоб ни одного больше. И тридцать лет — ни одного. — Она повернулась к Косте. — Пока ты не пришёл.
Ночь через ночь — это когда у тебя нет ни дней, ни недель. Есть только «моя» и «не моя».
В «мою» Костя приезжал к восьми. Мысленно здоровался с лампочкой над воротами — вслух было бы совсем уж по-дурацки. Менял хлеб. Наливал. Пинал обогреватель, потому что без пинка спираль не загоралась. Ставил чайник.