Под раскладушкой он нашёл валенки Семёныча — серые, подшитые резиной от автомобильной камеры, огромные. Сначала не трогал. Потом ударил мороз под тридцать, и Костя надел. Валенки были тёплые, как будто их только что сняли. Он старался об этом не думать.
Радио на подоконнике ловило одну станцию. По ночам там крутили песни, которые любила мама, и читали письма слушателей: кто-то поздравлял тёщу, кто-то искал собаку, кто-то просто хотел сказать спасибо врачам третьей больницы. Где-то далеко были люди, которым тоже не спалось.
В полночь — обход. Фонарик, главная аллея до старой части, вдоль ограды, мимо Семёныча (с холмиком Костя тоже здоровался мысленно) и обратно. Минут двадцать. Ночью кладбище было не страшным, а очень тихим и очень большим, как пустой стадион. Скрипел снег. Иногда с крестов срывались вороны и долго, недовольно каркали в темноте.
Без двух три — свет. В три — тишина. Потом утро, автобус, общага, сон.
Днём к будке иногда заходил погреться Серёга-копщик. Пил чай из кружки «Лучшему папе» — Костя не возражал, Серёга не знал — и рассказывал новости: кого привезли, кого ещё повезут, у кого из начальства новая машина. Кроме Тёмы, Серёга был единственный, с кем Костя теперь разговаривал днём.
А Тёма завёл журнал.
Обычная общая тетрадь в клетку, 96 листов, на обложке танк. Тёма сказал, что раз это работа, то нужна документация, он же будущий программист, у них без документации никак. На первой странице он вывел: «ЖУРНАЛ СМЕН. Ворота. Посторонним не читать» — и нарисовал ниже череп в ушанке.
Записи у них получались разные.
Костя писал коротко:
«20:00 заступил. 0:00 обход, без происшествий. 3:00 тишина. 3:12 хлеб съеден. 8:00 сдал».
Тёма писал как мог:
«20:15 заступил (автобус опоздал, сорян). 23:40 доел мамин наполеон, передай ей что она богиня. 3:00 вырубило. 3:04 пришло Чавкало. съело полбуханки и печенье. вежливое. сказало спасибо. я сказал пожалуйста (так можно? в правилах не нашёл). 8:00 сдал, жив».
— Чавкало? — спросил Костя.
— Ну а как его называть, — сказал Тёма. — Оно ж чавкает. У существа должно быть имя. Я ж не зверь.
На полке над столом в будке стоял телефон. Чёрный, тяжёлый, с диском, какие Костя видел только в кино и у бабушки в деревне. Шнур свисал с полки и обрывался в воздухе — обрезанный, с торчащими медными жилками. Подключён телефон не был ни к чему. Костя думал, Семёныч держал его для красоты. Или просто не выбросил, как мама не выбросила отцовскую бритву.
В ночь на четверг телефон зазвонил.
Ровно в три. Мир выключился, тишина надавила на уши, как вода на глубине, — и в этой тишине телефон зазвонил. Громко, по-старому, с дребезгом, так что задрожала полка.