Костя сидел на раскладушке, держал себя за запястье и смотрел на него.
Второй звонок. Третий.
Про телефон в правилах ничего не было. Ни на листке, ни в тетради. «Не отвечать, если зовут по имени из-за ограды». Но телефон был не за оградой. Телефон был здесь, в метре от него, внутри.
Четвёртый. Пятый.
А если это Тёма? Мама? Мама звонила бы на мобильный. Мобильный лежал на столе и молчал, и сеть показывала полную шкалу.
Шестой. Седьмой.
На седьмом Костя понял, что встаёт. Ноги сами. Рука сама тянется к тяжёлой чёрной трубке. Точно так же рука тянулась к двери в ту ночь.
Он сел обратно. Вцепился в своё запястье так, что заныл шрам.
Телефон замолчал на середине восьмого звонка. Будто на том конце кто-то положил трубку. Устало. Без злости.
Мир включился.
Утром Костя открыл тетрадь, нашёл чистую страницу и написал: «Телефон в будке не брать. Он ни к чему не подключён».
Через две ночи, в Тёмину, телефон зазвонил снова. Тёма записал в журнал:
«3:00 зазвонил телефон который без провода. 9 звонков, я считал. на 6 чуть не взял, думал вдруг ты. костян если это ты — иди нахер, это не смешно. 3:01 замолчал. 3:05 чавкало пришло, но какое-то нервное. мало съело».
А ещё через неделю Костя листал тетрадь Семёныча, искал что-нибудь про воду — и остановился на странице ближе к началу. Эту страницу он читал раз двадцать. Знал наизусть.
Там, между правилом про банника и правилом про ночные похороны, выцветшими старыми чернилами было написано:
«Телефон в будке не брать. Он ни к чему не подключён».
Тот же почерк. Тот же хвостик на «д» в слове «будке». Чернила бледные, выгоревшие, будто строчке лет тридцать.
Костя открыл страницу, где писал неделю назад. Его строчка была на месте. Свежая, синяя, яркая.
Слово в слово.
Потом начались следы.
Первые Костя увидел в пятницу утром, когда вышел сдавать смену. Ночью шёл снег и перестал под утро, и белое лежало ровно, без единой вмятины. Только от ворот — от того места, где стояла стопка, — в сторону оврага уходила цепочка следов.
Ботинки. Не босые ноги, не лапы, не копыта — обычные мужские ботинки, сорок третий размер на глаз. Шаг неспешный, ровный, как у человека, который вышел покурить. Следы шли к оврагу и обрывались на самом краю. Обратно не возвращались.
Костя присел и посмотрел на отпечаток. Подошва в ёлочку. У левого каблука выщерблен угол — треугольником, будто откусили.
Он поднял левую ногу и посмотрел на свою подошву.
Ёлочка. И выщербленный угол на каблуке. Он стесал его на первом курсе о бордюр, когда бежал за автобусом.
Ночью он из будки не выходил. Ни разу. В этом он был уверен так же, как в том, что его зовут Костя.