Коробка была полная. Будто он не взял ни одной.
— Ты ж говорил — не считать, — сказал Тёма. Он сидел на раскладушке и смотрел.
— Я не считаю, сколько там, — сказал Костя. — Я считаю, сколько надо.
Тёма подумал.
— Звучит как философия, — сказал он. — Или как схема.
Копать начали в первых числах марта, когда морозы ещё держались, а солнце уже светило по-весеннему, издевательски ярко.
Земля промёрзла на метр. Чтобы её отогреть, бригада жгла на могилах покрышки — старые, лысые, их привезли целый «КамАЗ». Над старой частью стоял чёрный жирный дым, его было видно с переезда, с остановки, из окон общаги. Тёма потом говорил, что думал, горит какой-то склад. Пахло жжёной резиной так, что слезились глаза. Снег вокруг почернел.
Бригада была человек десять. Серёга, его напарник в шапке «Adidas» с одной «d» и ещё восемь — из конторы, хмурые, в одинаковых синих куртках. Маленький жёлтый экскаватор, ржавый по бокам. «Газель», в кузове которой ровными рядами стояли пластиковые ящики. Синие, с крышками. На каждом — номер маркером.
Будку сносили в понедельник, в девять утра.
Об этом Косте сообщил директор — по телефону, в воскресенье вечером, между делом, как сообщают, что завтра отключат горячую воду. «Ты это, барахло своё забери. С завтрашнего дня ты нам больше не нужен. За март — это не ко мне, это в бухгалтерию». Костя не стал говорить, что денег из бухгалтерии не получал ни разу.
Ночь на понедельник они с Тёмой просидели в будке вдвоём. Последняя ночь, сказал Тёма, должна быть вдвоём, так положено. Костя не стал спрашивать, где так положено.
В три выключился мир. Телефон без провода звонил долго, они не считали. Вода в овраге шумела так, что на столе дрожала кружка.
Утром начали собирать.
Тетрадь. Журнал смен с танком на обложке. Коробку с мельницами — Тёма нёс её на вытянутых руках, как бомбу или торт. Валенки. Кроссворд Семёныча, так и не разгаданный до конца. Радио. Кружку с отбитой ручкой.
Листок с правилами Костя снимал со стены долго, по миллиметру, отлепляя ногтем пожелтевший скотч, чтобы не порвать. Скотч присох намертво. Листок всё-таки надорвался в углу — там, где был пункт пятый.
— Кактус берём? — спросил Тёма.
Засохший кактус на подоконнике. Мёртвый, кажется, ещё с Брежнева.
— Он же сухой.
— Жалко, — сказал Тёма и сунул кактус в пакет.
А телефон они оставили.
Костя долго стоял перед полкой. Чёрный, тяжёлый, с обрезанным шнуром. Он протянул руку — и не смог. Взять его в общагу, где все спят? Чтобы он звонил там в три, на тумбочке у кровати?
— Оставь его нахрен, — тихо сказал Тёма. — Пожалуйста.