Костя оставил.
Экскаватор приехал в начале десятого. Тот же жёлтый, ржавый по бокам. За рычагами сидел пацан лет двадцати в наушниках и жевал жвачку. Он даже не вышел из кабины. Просто опустил ковш на крышу.
Шифер треснул, как сухое печенье. Стены сложились внутрь — медленно, нехотя, будто будка вздохнула. Взлетела пыль. Кирпичи посыпались в кучу. Обогреватель, раскладушка, стол с клеёнкой в подсолнухах — всё ушло под обломки за одну минуту.
Тридцать лет. За десять минут.
И когда ковш опустился в последний раз, сминая остатки крыши, из-под кирпичей, из самой середины кучи, тонко и коротко звякнул звонок.
Один раз.
Пацан в кабине ничего не услышал: у него были наушники. Тёма услышал. Он посмотрел на Костю, и лицо у него было белое.
— Сейчас девять утра, — сказал он. — Девять утра, Костян.
К обеду старую часть обнесли забором.
Синий профнастил, два с половиной метра, ровный, без щелей. На нём — баннер во всю длину: стеклянные башни, газоны, мамы с колясками, вода с бликами. «ЖК „Калиновы сады“. Жизнь у воды. Старт продаж!» А ниже маленькая табличка: «Посторонним вход запрещён. Ведётся видеонаблюдение».
Старые ворота остались. Директор объяснил: через них удобно заезжать технике, а ломать — лишняя работа, потом уберут. Теперь они стояли внутри забора, чугунные, ржавые, распахнутые настежь, с лампочкой над ними. Лампочка так и не погасла, хотя электричество в будку обрубили. Костя смотрел на неё и не понимал, от чего она горит.
Хлеб он теперь клал снаружи. У забора, прямо напротив ворот, на выступ бетонного фундамента. Газета, «Бородинский», стопка. Над ними — табличка «Посторонним вход запрещён».
— Ты чё, пацан, голубей кормишь?
Валера был ЧОПовец. Его прислали вместе с забором: сорок с чем-то лет, живот под камуфляжной курткой, нашивка «Беркут-Щит», банка энергетика в руке. Сидел он в своей будке у новых ворот — железной, с кондиционером и маленьким телевизором — и через стекло всё время что-то смотрел: сериалы, бокс, ролики с котами.
— Не голубей, — сказал Костя.
— А кого? Бомжей? — Валера подошёл, наклонился, взял с газеты стопку и понюхал. — О. Водочка. И бородинский. Закусь.
— Поставь, — сказал Костя.
— Да ладно, — сказал Валера. — Им всё равно.
И выпил. Одним глотком, крякнув. Отломил хлеба, закусил. Подмигнул Косте.
— Хорошая. Не палёнка. Ты завтра ещё принеси.
Костя смотрел, как Валера уходит к своей будке, жуя хлеб. В горле стоял ком. Хотелось сказать — что так нельзя, что «им не жалко, им обидно», что Семёныч бы… Но как это объяснишь мужику с энергетиком?
Он достал из пакета новый кусок хлеба. Новую стопку. Налил. Поставил на газету.