— Верховодка, — сказал мужик в очках. — Грунтовые воды. Странно, конечно, по изысканиям тут сухо метров до двенадцати. Но бывает.
Девушка с планшетом посмотрела банку на просвет. На дне осел песок — жёлтый, мелкий. И маленькая ракушка, с ноготь.
— Это же речная, — неуверенно сказала она. — Перловица. Откуда тут…
Мужик в очках забрал у неё банку.
Поставили насосы. Три мощных, с толстыми рукавами, которые выплёвывали воду в канаву у дороги. Насосы гудели весь день. К вечеру дно котлована снова показалось — мокрое, в лужах. А утром вода стояла по пояс.
На третий день Артём Вадимович сменил баннер.
Новый был ещё больше старого. Те же башни, но теперь у их подножия блестел пруд — синий, как в бассейне, с белой лодочкой и уточками. «ЖК „Калиновы сады“. Жизнь у воды — теперь буквально! Природный водоём на территории». И ниже, мелко, со звёздочкой: «Цена квадратного метра изменена».
— Плюс пятнадцать процентов, — сказал Серёга-копщик, который заглянул посмотреть. Он теперь работал на Северном. — За воду. За нашу же воду. Ну не суки?
Насосы убрали. Решили не бороться, а «вписать в проект».
Зато ночная смена начала глохнуть.
Каждую ночь, ровно в три, экскаватор под прожекторами останавливался. Не ломался — просто затихал, будто кто-то повернул ключ. Прожектора гасли. Минут на пятнадцать стройка становилась тёмной и тихой, и в этой тишине было слышно, как в котловане течёт вода. Потом всё включалось обратно. Механики разводили руками: электроника. Бригадир штрафовал ночную смену за простой. Рустамовы ребята отказывались выходить в ночь, и их штрафовали ещё.
В ту неделю Костя открыл тетрадь, чтобы найти хоть что-нибудь про воду, — и нашёл.
Страница была в середине, между правилом про мост и правилом про сменщика. Он читал тетрадь сто раз, знал каждую строчку, и этой страницы там не было. Он был уверен. Он мог поклясться.
Выцветшие чернила. Тот же почерк. Хвостик на «д».
«Покойники держат воду. Пока лежат — река внизу. Подняли — река поднимется. Где поднялась — там будут звать».
Тёме позвонил отец.
Костя слышал разговор с соседней койки. Тёма говорил мало, в основном «угу» и «да, бать», а потом вдруг сел на кровати и сказал: «Серьёзно?» — таким голосом, каким говорят, когда выиграли в лотерею.
Потом долго молчал. Потом подошёл к Костиной койке и сел на край.
— Батя звонил, — сказал он. — С вахты. Говорит, сын, давай тебе хату возьмём. Однушку. По льготной ипотеке, пока дают. Первый взнос, говорит, я дам. С этой вахты и с прошлой. Двадцать лет, говорит, по вахтам, а у сына своего угла нет.