Ворота стояли посреди всего этого — чугунные, ржавые, распахнутые. Лампочка над ними горела. Днём её почти не было видно, а ночью она светилась жёлтым пятном среди белых прожекторов, маленькая и упрямая, как свечка на поминках.
— В пятницу ночью сносят, — сказал Рустам. Он сидел на ступеньке вагончика и пил чай из пиалы. — Бригадир сказал. Там по проекту набережная. Ворота мешают.
— Почему ночью?
— Днём сваи. Ночью окно. — Рустам пожал плечами. — И сроки.
Он помолчал, глядя на лампочку.
— Меня ставят. На экскаватор. Пацан заболел.
Офис продаж «Калиновых садов» стоял на въезде, у дороги: стеклянный куб с белыми стенами, кофемашиной и девушками в одинаковых синих жилетках. Пахло новым ковролином и капучино. Играла тихая музыка без слов. В центре зала под плексигласовым колпаком стоял макет — весь комплекс, крошечный и идеальный: башни с подсвеченными окошками, газоны из зелёного бархата, пруд из синей смолы с белой лодочкой и человечками-рыбаками.
Костя долго смотрел на макет. Ворот на нём не было. На их месте тянулась набережная с фонариками. А через пруд вёл мост — тот самый, старый ЖД-мост, только белый, в гирлянде из крошечных светодиодов. На табличке рядом было написано: «Арт-объект „Калинов мост“. Историческое наследие района».
— Нравится? — спросила девушка в жилетке. — Это будет визитная карточка комплекса.
— Мне нужен Артём Вадимович, — сказал Костя.
Артём Вадимович сидел в стеклянной переговорке за кофемашиной. Увидел Костю через стекло и долго не двигался. Потом махнул рукой — заходи.
Выглядел он плохо. Хуже, чем тогда, ночью. Глаза красные, под ними мешки, рубашка мятая. На столе три пустых стаканчика из-под кофе и телефон экраном вниз.
— Ворота, — сказал Костя.
— Знаю. — Артём Вадимович потёр лицо. — Не я решил. Москва. Набережная, сдача первой очереди, всё горит. Я предлагал оставить как арт-объект. Сказали: кому нужны ржавые ворота у элитного жилья.
— Хотя бы не в пятницу ночью. Хотя бы днём.
— Днём сваи.
— Хотя бы не в три.
Артём Вадимович посмотрел на него. Долго. Потом отвернулся к окну.
— Я не сплю, — сказал он тихо. — Вторую неделю. Теперь я в три сам просыпаюсь, ещё до домофона. Лежу и жду. — Он помолчал. — Я поговорю с бригадиром. Скажу: до двух закончить или после четырёх. Больше ничего не могу. Понимаешь? Больше — ничего.
Костя кивнул. Это было больше, чем он ждал.
Выйдя из переговорки, он увидел Тёму.
Тёма сидел за столиком у окна, напротив девушки в синей жилетке. Перед ним лежали бумаги. Договор бронирования. Девушка что-то показывала ему ручкой, улыбаясь: вот здесь, и вот здесь, а вот здесь инициалы. Тёма держал ручку. Сидел и смотрел на бумагу.