Оставалось прийти.
Не позвать, не предупредить, не написать. Прийти самому, взять пацана за шиворот, развернуть лицом к остановке и дать пинка. Молча. Для этого голос не нужен. Нужны руки.
Но пешком в чужую ночь его пускало только в три.
Он проверял. Вставал с ведра — река вздувалась, в городе загорались окна, — подходил к кругу на воде и упирался в него ладонями. Одиннадцать вечера — стекло. Полночь — стекло. Холодное, гладкое, как в ту ночь, когда он стоял и смотрел, как Семёныч садится на край оврага.
В три пускало. Только в три пацан сидел в будке, держал себя за запястье и не открыл бы ни ему, ни маме, ни чёрту лысому. Сам же и научил.
Ловить надо было раньше. Вечером, на дороге от остановки, пока тот ещё идёт. Пока до ворот можно не дойти.
Костя думал об этом долго. Здесь можно было думать долго. И однажды, глядя на поплавок, вспомнил, что на этой дороге он уже кое-что видел.
Ноябрь. Гаражи. Мелкий снег. И машина — чёрная, круглая, без фар, — которая едет рядом со скоростью пешехода. Стекло ползёт вниз. Рука из окна.
Он тогда чуть не поседел.
А следом вспомнилось другое: лавочка у голубой оградки, чай в крышке от термоса и Нина Петровна, которая смотрит не на него, а на фотографию мужа. «У нас тогда все про Чёрную Волгу знали. Ездила по ночам возле моста. Без фар. Медленно-медленно, как будто ищет кого».
По ночам. Не в три. По ночам — лишь бы темно.
Значит, машина ходила когда хотела. И значит, она у него есть. Где-то.
Тот, кто сидел в ней тогда, только и сделал, что поднял руку. Костя помнил это и злился. Столько проехать — и помахать. Мог остановить. Мог дверь открыть. Мог хоть что-нибудь.
Он сделает иначе.
Где река держит утонувшее, он знал. Там же, где все: на дне.
Он смотал леску и снял поплавок. Красный, пенопластовый, самодельный. За всё время поплавок ни разу не шевельнулся, и снимать его было странно — как снимать со стены часы, которые давно стоят. Костя сунул его в карман пальто.
В кармане нашлась гайка. Тяжёлая, ржавая, как раз под грузило. Будто её туда положили заранее.
Может, и положили.
Забросил он не вдаль, а под ноги. Леска пошла вниз. Долго. Катушка трещала, а дна всё не было: Рустам тогда тоже нырял и не достал.
Потом стукнуло. Зацепилось. Он потянул — тяжело, с хрустом в спине.
Из воды вылезла тележка. Магазинная, из «Пятёрочки», с красной ручкой и кривым колесом. В замке торчала монета. Десять рублей.
Костя долго на неё смотрел.
«Охуенный улов, Костян», — сказал бы Тёма.
Монету он не тронул. Не считай.
Во второй раз взяло легко. Что-то мягкое, почти без веса. Он вытащил и сначала не понял: серый комок, облепленный тиной. Потом расправил.