Грач шёл первым, ровным шагом, каким идут те, кто умеет ходить далеко. Мужики за ним, тихонько о своём говоря. Мы с Бертом в хвосте, и Берт всю дорогу не закрывал рта: про обоз, что вот-вот придёт с солью, про отелившуюся у Боровиков корову, про зерно, которое взошло не всё.
— … и Горан говорит, купец в этот раз раньше будет, — частил он. — Соль привезёт и ткани. Мамка велела, как увижу, бежать, ткань занимать, не то разберут.
— Не разберут, — вмешался в разговор Грач, не останавливаясь и не оборачиваясь. — Торговец много привозит, были бы камни у нас на продажу. Но в этот раз поболе собрали, должно хватить.
На полпути Грач встал, поднял руку. Мы остановились. Он постоял, повёл головой, будто прислушиваясь — не ухом, а всем телом.
— Тихо, — сказал он. — Зверь ушёл глубже. Воздух тяжелеет. — Глянул на меня коротко. — Тебе как, нормально?
— Нормально.
Это у нас повелось без уговора: он спрашивал, давит ли на меня лес, я отвечал. Свой предел он проверял на мне чаще, чем я сам.
— Дальше пошли бы — сильней придавило. Но нам не дальше. Камень за ручьём.
У ручья набрали земли — той самой, тёмной, из-под валежника. Берт копал, я держал мешок, Сыч и Куз относили к тачке. Земля шла жирная, тяжёлая, в ней копошилась живность, и пахла она не гнилью, а чем-то густым и живым. Вспомнил, как с дедом подмешивали в свою, истощённую, и грядки на ней поднимались веселее. Снова дедово слово в голове. Они липли ко мне, как репей.
За ручьём, шагах в ста, стоял камень.
Он и впрямь оброс. Издали — горбатый валун по грудь, затянутый мхом до верха, оплетённый понизу подлеском так, что не сразу признаешь столб. Лес почти сомкнулся над ним, и просвет, который столб когда-то держал, затянуло молодой порослью.
Мужики взялись без раскачки. Грач рубил подлесок у основания, Сыч оттаскивал срубленное, Берт обдирал мох. Я тоже взялся за мох, ободрал свой бок, и под ним открылся тёмный камень в потёках. Знакомое дело: деревенские чистили эти камни руками из года в год, протирали, обирали поросль, не зная толком зачем, по обычаю. Снаружи столб от такой очистки слегка светлел, но с годами всё равно постепенно становился всё более мутным и зелёным, становился частью леса всё сильнее, и это видели все.
Того, что делал я, не видел никто.
Я дождался, пока все будут заняты делом, отошёл за камень, будто отдышаться, привалился к нему спиной. Ладонь на холодный бок. Короткий толчок внутрь — и лес со стуком топоров отвалился разом.
Зона приняла меня ровным светом ниоткуда.
Столб лежал передо мной горизонтально, развёрнутый удобной гранью, как Зона разворачивала его всегда: то, что снаружи уходит в землю, здесь стало доступной поверхностью. Над ним встала строка.