Устал я ощутимо — не до отказа, но до предела, когда мышцы натружены, но не перегружены. Спина ныла, ладони горели от черенка, и подо всем этим тянуло из груди той особой пустотой, что оставалась после Зоны. Её я уже знал и не пугался: пройдёт за ночь, к утру наберётся.
Деревню мы услышали раньше, чем увидели. И это было странно и необычно.
В этот час дворы обычно затихали — скотину загнали, печи дотапливают, голоса сходят на нет. Сейчас из деревни шёл гул. Голоса, много, чужие поверх своих, скрип, мычание волов не из наших, и надо всем запах, какого в деревне не водилось: дёготь, сырая кожа.
Берт бросил тачку, не дотолкав до двора.
— Пришёл! — Он обернулся ко мне, и лицо у него горело. — Я ж говорил! Обоз пришёл, пока мы в лесу торчали!
— Землю к двору отвезём, — сказал Грач ровно, будто никакого обоза и не было. Ему до купеческого торга дела не было, его дело кончалось у околицы. — Тачку Боровикам вернёшь, Берт. Ихняя.
Берт уже не слышал. Он рвался к повозкам, как все.
У крайних дворов, где днём было пусто, встали три крытые телеги. Волы стояли в ярмах, мотали мордами. Деревня собралась к ним вся: бабы теснились у мешков с солью, мужики приглядывались к железу, ребятня путалась под ногами. Горан стоял у головной телеги прямо и тяжело, как стоят, когда разговор не из лёгких. Я довёз тачку до своего двора, ссыпал землю к грядам, не разбирая её в темноте, и пошёл к телегам — не утерпел, как не утерпел никто. Не за солью. Внешний мир для этой деревни был редкостью, и вот он — шанс увидеть и услышать, как этот мир за околицей живёт.
Торговца я опознал по тому, как на него смотрели: на него одного во всём дворе глядели снизу вверх и ждали слова. Невысокий, плотный, лицо обветрено дочерна. Двор он мерил быстрым взглядом, и мерил не людей — дворы за ними, крыши, скотину, будто складывал в уме столбец. Горану отвечал коротко, обрывая себя на середине, как человек, у которого внутри идёт другой, главный счёт.
— Вейн это, — выдохнул Берт, протолкавшись назад ко мне. — Торговец. Каждый сезон ходит.
Я слушал вполуха. Я смотрел на вторую повозку.
В тени под рогожей сидела женщина с ребёнком на руках. Малыш, года три, лежал у неё тяжело, как лежат больные, у которых нет сил даже капризничать, и дышал коротко, часто.
А женщина была не отсюда.
Понял я это не сразу, а когда понял — отвести глаза уже не смог. От запястий у неё к шее под кожей шли бледные жилки, зеленоватые, не вены — что-то своё, проложенное иначе. Скулы острые, лицо худое, из-под ворота выбивались зеленоватые прожилки, да не доходили до подбородка. Лицо держалось спокойно, без той суеты, какая была у баб с деревни. Стало понятно, что для неё нет ничего необычного в сборе. Она смотрела на меня, видимо, потому что я смотрел на неё слишком долго.