— Дом готов, — говорю. — Перебирайтесь сегодня. Все.
Прохор перестаёт колоть ремень. Олёна смотрит на Силана. Силан не смотрит ни на кого, глядит на свою ногу.
— Молодёжь бери, — говорит он наконец. — Парням там самое место, им при деле надо быть, при тебе. А мы и тут поживём. Нам не впервой.
— Тут вы к осени только болезни наживёте, — говорю. — Ночи уже холодные. Роса вон по утрам пошла, и холодная уже. А зимой под рогожей что?
Силан молчит. Олёна отворачивается к котелку и мешает в нём дольше, чем нужно. Малуша смотрит то на меня, то на Силана и держится за Олёнин рукав.
— Внизу тогда, — говорит Силан. — При скотине. Наверх я по той лестнице не залезу, да и не наше это, наверху-то. — Он поворачивает голову к телеге. — Прохор, ты ж знал, что позовёт. Поди, и закуток там для нас уже приготовил.
Прохор смеётся в усы, не поднимая головы, и снова берётся за шило.
— Дом большой, — говорит он. — Надеялся, пустят перезимовать. Там есть уголок тёплый, между горницей и хлевом. Я его ещё когда стены клал приметил. Печь с одной стороны, скотина с другой. Зимой лучше места не сыщешь.
Смотрю на него. Он ставил этот дом с весны, каждый день, венец за венцом, и за всё это время ни разу не сказал вслух, что оставил в нём угол для себя. Строил и ждал, позовут или нет.
— Он и дверь туда навесить хотел первой, — говорит Олёна, не оборачиваясь. — Да досок не хватило.
— Будут доски, — говорю.
В телеге шевелится шкура. Из-под неё вылезает Лука, лохматый, с отпечатком соломы на щеке, и смотрит на нас, ничего не понимая.
— Чего? — говорит он.
— Переезжаем, — говорит Силан. — Буди брата. Шкуры сворачивайте.
* * *
В халупе пахнет остывшей золой. Котелок стоит на печи, ложки лежат на полке у двери, забираю все, сколько есть. Дед сидит там же, где я его оставил, на лавке у большой печи, и ведёт ладонью по плитке, по шву.
— Принёс? — спрашивает он на звук шагов, не оборачиваясь.
Ставлю котелок ему на колени, ложки брякают внутри. Он нащупывает дужку, потом край, и держит котелок обеими руками.
— Свой, — говорит он. — А то тут всё новое, и пахнет не по-нашему, деревом одним. Ступай, ступай, у тебя дела.
Ждан всё ещё у бочки. Умылся, мокрые волосы торчат на макушке. Увидев меня, он вытирает лицо подолом рубахи и идёт рядом, не спрашивая куда.
В карьере ещё тень, солнце не поднялось над краем, и глина у лотка потемнела от ночной сырости. Ждан садится на корточки в стороне. Кладу ладонь на бок глыбы, камень холодный и влажный, и толкаю пуск. Гул поднимается снизу, земля мелко дрожит под подошвами, из торца одна за другой выходят плитки. Ждан подбирает их по одной, перекидывает с ладони на ладонь, пока горячие, и складывает стопкой на траве. На десятой махина сбрасывает ход и встаёт сама.