Дед пятую ночь без амулета. Что с ним сейчас, я не знаю — ни цифры, ни показания, только память о том, как он в последние дни щурился на окно и говорил, что вроде светлее стало. И Зорик. Он только-только начал есть сам и спать без кашля. Сколько он продержится без своего камня, я не знаю тоже. Про Киру я стараюсь не думать вовсе и всё равно думаю, на каждом шаге.
Второй привал Грач объявляет, только когда Лом сзади начинает спотыкаться чаще меня. На этот раз садится и он: вытягивает больную ногу и приваливается спиной к стволу. Лом пьёт из бурдюка и передаёт мне. Вода тёплая и отдаёт кожей.
Корш садится поодаль, но ближе, чем садился все прошлые ночи.
— Кто там у них? — спрашивает Грач, не глядя на него. — Кто чем бьёт.
Корш молчит так долго, что я уже не жду ответа. Потом говорит, глядя в темноту перед собой:
— Дёма ножом бьёт, лучше его в стойбище никто не умеет. С ним не сходитесь, он мой. Гнус из лука стреляет, издаля, и метко, ежели не торопится. Тур с топором, сильный, да горячий, дурной. Кулак — тот больше глоткой. — Замолкает, трёт большим пальцем разрез на правой ладони. — Ушака не трожьте. Малой он, не боец. В бахче рядом со мной сидел, всё слыхал, что Кира говорила. Молчит с тех пор. Не знаю я, чей он теперь.
Грач кивает и ни о чём не спрашивает.
Пока все сидят, я закрываю глаза и тянусь тем же усилием, что и днём на развилке, — коротко, не на всю глубину. Голова отзывается привычной тяжестью, в ушах звенит, и звон отдаётся в затылок.
«Направленная детекция: цель — малый тепловой терапевтический генератор. Азимут 258°. Расстояние: 4,1 км.»
Расстояние. Раньше система его не давала ни разу, только направление. Значит, мы подошли на дистанцию, которую она может взять. Говорю одно слово — «близко», — и этого хватает: Грач поднимается первым, а Корш прибавляет шагу, не оборачиваясь.
Остаток ночи я помню плохо. Шаг, посох, шаг. Под утро ноги перестают болеть совсем, и это хуже боли: я их просто не чувствую, переставляю, как ходули.
Легче становится, когда начинает сереть. Солнца ещё нет, но чернота между стволами редеет, проступают сами стволы, и уже видно, куда ставить ногу. Я перестаю тыкать посохом в пустоту, шаг выравнивается, за ним и дыхание. Оборачиваюсь — у Лома лицо осунувшееся, в грязи до бровей. Птицы начинают все разом, со всех сторон. В низинах лежит туман, и роса с папоротника мочит штаны до пояса.
К тому времени, как солнце начинает припекать сквозь кроны, силы снова на исходе, и тело требует своё — сесть, лечь, хоть на пять минут забыть про шаг. Но Грач вдруг вскидывает руку высоко над головой, так, чтобы видели все, и тут же приседает, вжимаясь в подлесок.