* * *
К вечеру жара спала, от ручья потянуло сыростью, и над рыбой на жердях закружилась мошкара. Дёму позвали к Сиверу.
Старик слушал долго, не перебивая. Дёма рассказывал всё, как было, и про дорогу, и про деревню, и про то, как Корш встал между ним и девкой, и как его пришлось оглушить, и как потом, у гряды, тот же Корш вывел на них деревенских. Про бой, про мальчишку, который сорвал с него цацки и уполз в папоротник. Про пришлых сказал, что подобрали их ещё по дороге туда, беглых из деревни, которую лес съел по весне.
— Этих двоих куда? — спросил Сивер.
— Гнус крепкий, — сказал Дёма. — Лес держит, хоть и тяжело ему. Выходится. А Кулак… — Он не договорил.
Про Тура сказал коротко:
— Сам виноват. Полез, куда не звали. Остался у гряды.
Сивер повернул оберег в пальцах.
— Дочь как?
— Худая, — сказал Дёма. — Злая. Да живёт там сытно. — Он помолчал. — Ты бы видел, как они там живут, Сивер. Плиты какие-то таскают, гладкие, одна в одну. Дом ставят новый, большой, пол и крыша из досок, ровных, будто их не топором тесали. Соль у них есть, сменяли без торгу, сколько просили. И малый её…
Он замолчал.
— Что малый? — спросил Сивер.
— Ходит малый. Сам. Я глядел, пока мы там сидели, так он по двору бегал.
Сивер поднял голову. Первый раз за весь разговор посмотрел на Дёму, и что-то у него в лице дрогнуло, у губ, почти в усмешку. Он смотрел так, пока Дёма не отвёл глаза. Потом старик снова опустил взгляд в огонь.
— Ходит, — повторил он негромко. Помолчал, поворачивая оберег в пальцах. — Та хворь никого не отпускает. Я её знаю. А его отпустила. Значит, есть у них чем её держать.
— Идти надо, — сказал Дёма. — Всеми. Сейчас. Мужиков у них мало, охотников двое, да оба ранены. Возьмём и девку, и соли сколько унесём.
— Летом? — Сивер не поднял головы. — А рыбу кто солить будет? Мясо кто вялить? Ты мне зимой дочь мою есть дашь?
Дёма ничего не ответил.
— Ступай, — сказал Сивер. — И позови ко мне старую.
* * *
Кулак лежал у стены пещеры, на подстилке из лапника, куда его положили с поляны. Он был в бреду. Глаза полуоткрыты, губы шевелились, и он всё время пытался поднять руку к боку, но рука не поднималась. Бок у него почернел от подмышки до пояса, и запах от него стоял такой, что те, кто спал рядом, перетащили свои шкуры подальше.
Сивер пришёл со старухой. Стоял над ним, опираясь на палку. Старуха опустилась на колени, отогнула присохшую рубаху, понюхала, потрогала пальцами края раны. Кулак застонал. Она вытерла пальцы о подол.
— Если вырезать гниль, — сказал Сивер, — да прижечь, как той девке. Выживет?