Потом приходит ко мне.
Садится рядом, берёт лечебный амулет, который всё это время держала у Корша, и опускает его над моей рукой — выше жгута, потом ниже, там, где рана. Ведёт медленно. Задерживает. Смотрит сквозь.
Сначала ничего. Потом под кожей, глубоко, будто разливается тепло. Идёт оно изнутри, от самой раны. Рука начинает ныть по-другому. Не мёртвой, тупой тяжестью, а живой болью, острой, дёргающей, какая бывает, когда отогреваешь отмороженные пальцы.
Кира ведёт ещё. Потом откладывает камень, берётся за палку жгута и медленно, по пол-оборота, раскручивает. Снимает верёвку совсем.
Я жду, что кровь хлынет. Не хлыщет. Из-под присохшей корки выступает тонкая тёмная полоска — сочится еле-еле, и всё.
Кира смотрит на неё, трогает пальцем край раны, снова смотрит сквозь.
— Главное сделала, — говорит она. — Жилу закрыла. Рука жива. Мясом потом займусь, мясо подождёт.
Промывает рану отваром, прикладывает сверху размятые листья, снимает с меня перевязь — ту самую полосу от Ярининого подола — и обматывает ею руку поверх листьев. Затягивает не туго.
Потом встаёт и уходит обратно к Коршу, не оглядываясь.
Я лежу и шевелю пальцами левой руки. Шевелятся. Больно, медленно, но шевелятся — и я их чувствую.
* * *
На шалаши сил не хватает ни у кого. Лом приносит несколько охапок лапника, раскидывает вокруг костра — под спины, чтоб не на голой земле. На этом всё.
Ложиться никто толком не ложится. Сидим вокруг огня полулёжа, кто как: Грач — привалившись к ели, вытянув ногу; Ушак — поодаль, обхватив колено; Ярина — рядом со мной, подтянув к подбородку голые колени, накрыв их руками. Тур у своей сосны, связанный, лежит на боку и не шевелится. Лом сидит с луком на коленях, лицом к темноте.
Сна нет ни у кого. Все молчат и смотрят в огонь. Но молчание не давит, не то что прошлые ночи, когда шли и не знали, успеем ли. Успели. Догнали. Живы все, кто пришёл. Пока живы.
— Отбили вас, — говорит Грач в огонь, ни к кому не обращаясь. — Жаль, не всех. И тех не всех положили. Ну и то хлеб.
Ярина поднимает голову с колен.
— Я вам приданое своё отдам, — говорит она. — Рушники, полотно. Не такое, конечно, как у Млавы, у неё руки золотые, а я так… Но шила сама. Всё подберу, принесу каждому.
— Дура девка, — Грач даже не поворачивается. — Не за приданым шли.
— Да знаю я. — Голос у неё дрожит, но она договаривает. — А отблагодарить хочу хоть как-то. Больше у меня нет ничего. А жизнь я вам должна. Жизнь мою спасли. А этот, — она кивает на Корша, на носилки у огня, — честь уберёг.
Грач молчит. Потом хмыкает, коротко, в нос, и подкидывает в огонь ветку.