* * *
Малая дорога шла к деревне лесом, и камни вдоль неё были все такие же. Ни одного серого. Ни одного, у которого лес подошёл бы к колее. Вейн ехал рядом с передней телегой и считал их, как считал всё, по привычке, шёпотом. Шесть. Девять. Двенадцать. У каждого голая земля шага на два, и просвет за каждым такой, что можно было ехать двумя телегами рядом, как у города.
Голова, которая ныла у него с самой старой дороги, отпустила где-то на втором камне, и он заметил это не сразу, а только когда понял, что больше не щурится.
У кибитки снова откинулся полог, и на этот раз не опустился. Влас сидел на тюфяках, держась за борт, и смотрел на камни, мимо которых они ехали, один за другим. Дышал он ровно, без хрипа. Когда Вейн поравнялся с кибиткой, Влас поднял на него глаза.
— Купец, — сказал он. — Это что же. Это кто их так?
Вейн не ответил. Он сам не знал.
Потом лес расступился, и открылись поля. Сжатые, со стернёй, такие длинные, что дальний край их терялся в дымке, и за ними ещё поля. Вейн придержал коня. Он помнил Печищи по весне: пашни у них было мало, полосками между перелесками, и половина стояла заросшая. Здесь земли было втрое больше. Снопов на ней не осталось, всё свезено. Свезти столько можно было только в одном случае: если было куда, и если рук хватило. У Лысой поле стояло недожатое, колос осыпался.
По краю полей, далеко, у самой опушки, стояли камни. Отсюда они были маленькие, тёмные, и Вейн сначала не разобрал, какие. Потом разобрал. Все чёрные.
* * *
В деревню обоз вошёл медленно, потому что все смотрели по сторонам.
Избы стояли те же, что весной, Вейн узнавал их одну за другой. Только у многих крыши были перекрыты свежим тёсом, светлым, ещё не потемневшим. И под окнами, у каждого двора, на нитках, натянутых от угла к углу, висели грибы, нанизанные плотно, один к одному, и пахло ими на всю улицу.
Посреди деревни, где весной была пустая площадка у колодца, стоял дом. Вейн сначала не поверил, что это дом: в два жилья, высокий, с крыльцом и лестницей, с окнами по-городскому, широкими, с рамами. Рядом под навесом лежал штабель красной плитки, ровный, высотой в человека, длиной в три телеги.
За обозом бежали дети. Человек двадцать, не меньше, босые, загорелые, с круглыми щеками, и кричали латникам, и тянули руки к коням, как в Грядах. Латники смотрели на них сверху, и молодой, светлоусый, вдруг рассмеялся и поймал одного за протянутую руку, и мальчишка взвизгнул от восторга.
Среди детей был один маленький, совсем маленький, по пояс остальным. Бежал неловко, широко размахивая руками, отставал, останавливался, упирался ладонями в колени, дышал, потом снова бежал. Остальные то и дело оборачивались к нему и ждали.