Я молчу.
— Ты не так говоришь. И делаешь не так. И смотришь не так как все тут. Грач говорит то пещера тебя изменила, но вон Ждана и Ушака не поменяла. — Он откладывает половинки. — Откуда-то ты ушёл. Так и я ушёл. Да только никуда мы с тобой не пришли.
Он опускает топор и садится на колоду, на которой колол. Отдыхает. Дышит он ещё тяжело, как после бега, хотя колол медленно.
— У меня девка была, — говорит он. — В стойбище. Ну как была. Не была она моя. Только с охоты идёшь, а уж за версту думаешь: у огня она или по воду ушла. Глаза у неё были… как вода в ручье по осени. Тёмные, вроде и прозрачные, но глубокие такие что глаз не отвести. — Он трёт ладонью колено. — Отец её в другое стойбище засватал. Далеко. За камни, за соль, сговорились, как водится. Я к Сиверу пошёл, говорю: пусти, отобью, уведу. Сивер не пустил. Сказал: тебе тут жить, а не там. Я и остался.
— Не пошёл.
— Не пошёл. — Корш поднимает голову и смотрит на меня, долго, в упор. — А ты пошёл. Я ж всё видел, из бахчи, из леса. Видел, как ты из пещеры шел шатаясь, как потом опять с Кирой шли. А потом, как её Дёма увёл, ты встал и пошёл. Не жена она тебе. Не сестра. Встал и пошёл. Я за своей не пошёл, а ты за чужой пошёл, и меня ты взял, я тогда по глазам увидел что другие не поверят, а ты поверил. — Он отворачивается. — И ты ж не думал тогда. Я видел, ты не думал. Встал, и всё.
Я помню ту ночь. Азимут на Киру я считал, и считал долго, и ошибся бы, если бы не перепроверил. А идти ли, я не взвешивал ни секунды. Это даже не приходило в голову. На Земле я по несколько дней взвешивал, отвечать ли на сообщение, и не отвечал. Жена писала, я читал, клал телефон экраном вниз и думал, что отвечу вечером, когда будет что сказать. Вечером сказать было нечего.
— Была у меня… жена, — говорю я. — Жили. А не любил я её.
Корш смотрит на меня снизу вверх и ничего не переспрашивает.
— Мал ты для такого, — говорит он наконец.
— Мал.
Он хмыкает. Встаёт, ставит на колоду следующее полено, берёт топор. Примеряется. Потом опускает топор, не ударив, и говорит, глядя на полено, а не на меня:
— Я-то никуда не пришёл, — говорит он, глядя на полено, а не на меня. — А ты пришёл. Дом у тебя, свои. Сел бы уже. А ты всё идёшь и идёшь.
Он бьёт. Полено раскалывается со второго раза. Я сижу на чурбаке, пока он не доколет все, что лежали у колоды. Потом он садится рядом, берёт горшок с поленницы, снимает крышку, и пар поднимается в лунный свет. Ест он медленно, жуёт долго.
— Хлеб-то какой, в пещере не бывало такого вкусного, — говорит он.
* * *
От Грача до нас идти улицей, мимо колодца, мимо Марты, мимо склада. Деревня уже спит, окна тёмные почти везде. А у нас светятся два: внизу, где большая печь, и наверху, где малая. В них кто-то ходит, и свет то загораживает, то нет.