С дедом она договорилась сама, пока меня не было. Я стою на пороге своего первого дома и смотрю на жерди, на холст, на её руки, которые поправляют на ходу какой-то пучок. Мне здесь больше нечего делать, и это непривычно.
Кожу Ставра я отдаю им в новом доме, внизу. Кира разворачивает её на столе, Ярина стоит рядом и проводит по ней ладонью, медленно, от края к краю, как гладят лошадь по шее.
— На двоих хватит по накидке, — говорит Кира. — И Зорику на сапоги останется. Вот тут, с краю.
У крыльца, пока они меряют кожу пальцами, толкутся двое мальчишек, не наших, с соседнего двора, с пустыми кружками. Ярина выходит к ним, наливает из жбана квасу, и они пьют тут же, на ступеньке, и уходят, уже по пути крикнув спасибо.
Ярине я говорю, когда она возвращается к столу и начинает резать хлеб.
— Отец твой спрашивает, можно ли ему приехать. Повидаться. По осени.
Нож останавливается. Ярина стоит над караваем и не режет, и не поднимает головы. Я достаю из-за пазухи мешочек, который ношу с самого Тёсова, с того вечера у плетня, и кладу на стол рядом с её рукой.
— Это тоже от него. Велел отдать.
Она смотрит на мешочек, не трогая. Потом развязывает шнурок, заглядывает внутрь и снова затягивает.
— Пусть приедет, — говорит она и дорезает каравай.
* * *
Ужинаем все внизу, у большой печи. Лавки теперь есть, Прохор с Кузьмой сделали их, пока нас не было, и стол есть, длинный, на всю горницу. Силан сидит с краю, вытянув больную ногу. Лука с Яном по бокам от него. Олёна ставит котёл. Малуша сидит у деда на коленях и разглядывает его бороду. Ждан ест так, будто не ел неделю, и Олёна подкладывает ему, не спрашивая.
Места за столом мне не хватает. Силан замечает это первым и начинает двигаться к краю, подтягивая больную ногу, и Лука с Яном тоже начинают ёрзать. Я машу им, чтобы сидели, и сажусь на верхнюю ступеньку лестницы, с миской на коленях, и так даже удобнее: видно всех.
— Корш твой ходит, — говорит Кира, хотя он не мой. — Желтизна сошла. Ест сам, по двору ходит. Грач его за дровами уже гоняет.
Ждан хмыкает в миску. Кира, не глядя, шлёпает его рукой по затылку, и Ждан хмыкает ещё раз, уже тише.
Лом с Прохором нашли, пока нас не было, в лесу борть, и на столе стоит горшок мёда, тёмного, с крошками воска. Дед тычет в него хлебом и рассказывает, как в молодости его самого пчёлы гоняли до реки, и что пчела умного человека не тронет, а его тронула, значит, умный он был не тогда, а потом стал. Все смеются, хотя, похоже, слышат это не первый раз.
Меня спрашивают про Рудню, и я рассказываю. Коротко: камни, пещера, пятнадцать откалиброванных, шкуры в Глухой Воде. Слова у меня выходят ровные, как в докладной, и я сам это слышу. Про девятерых я говорю одной фразой. Лука перестаёт жевать, переглядывается с Яном и опускает глаза в миску.